Это ощущение ненадолго исчезало, когда я ела, и совершенно оставляло меня в конце месячных. И так происходило каждый месяц. Меня охватывал дикий голод, бездонный, не имеющий названия. Это был не мой голод, и все же я чувствовала необходимость его утолить. Я ела, словно мой управлял кукловод, словно в меня вселялся кто-то, словно я была беременна. Я ела, словно хотела насытить не себя, а кого-то другого, словно приносила в жертву овцу на алтаре богов. Я делала это без особого удовольствия, но и без сожалений. Этот безликий голод сопровождался моей тягой к соленой пище. Конкретность запроса не делала его менее животным, наоборот, моя тяга к соли казалась всепоглощающей, первобытной — может, еще девонского периода, ощущалась ностальгией по водной стихии, откуда вышли наши предки. Каким скучным, плоским, пошлым был мир! Может, мое тело просто бунтовало и старалось восполнить то, что потеряло в течение месяца; может, все это было из-за дисбаланса гормонов. Так или иначе, я подчинялась голоду, как подчинялась пульсирующей боли. И больше я не была свободным духом, способным летать и улавливать, как космос шепчет ему свои секреты на недоступной другим частоте. Я больше не была магом, способным менять мир. Теперь я опять была обычной женщиной, которая объедается оливками и колбасой, женщиной со слегка вздутым животом и припухшими сосками. Женщиной, которая понимала, что она навеки привязана к земле, с телом, являвшимся одновременно и даром, и балластом, и которая, нравилось ей это или нет, принадлежала к бесконечному кругу жизни.
В школе я была все более рассеянной, только греческий увлек меня по-настоящему. На других уроках я читала книгу под партой, но мне часто приходилось перечитывать фразу три или четыре раза, чтобы понять ее. Слова оставались чернилами на странице и не превращались в образы в голове. Жужжание батареи навевало дрему; может, дело в том, что ночью я мало спала. Мария Джулия продолжала подсказывать мне и объяснять что-то на уроках, угощать абрикосовыми печеньями на переменах. Но она больше не задавала мне никаких личных вопросов и не приглашала на вечеринки или обеды. И это Мария Джулия, что уж говорить о Стефании. Может, у меня началась паранойя, но мне казалось, что одноклассники стали меня избегать. Однако так было даже лучше. Один мальчик, стеснительный и прыщавый, пригласил меня поесть пиццу вместе, и я осторожно ответила, чтобы его не оскорбить: «Очень жаль, но я не могу».
Как-то вечером Раффаэле заехал за мной, и я спустилась, ощущая небольшую температуру. Может, я заболела, но, занимаясь любовью в кровати Тицианы, я убедила себя, что горю от любви. Потом Раффаэле вытер мне пот со лба, запустил пальцы в волосы и, зачесывая их назад, как у него, произнес:
— Сердце мое…
Вдруг в коридоре что-то промелькнуло, словно тень бабочки, увлеченной лампочкой в пустом доме. Мелькнуло один раз, второй…
— Ты тоже видела? — спросил Раффаэле.
— Да, это перепады электричества?
— Мне показалось, это чья-то тень.
Он приподнялся на локти, его профиль осветило желтым светом. Мне показалось, что все это ерунда — перегрузка сети, сломанная проводка, ведь никого так и не прислали отключить в доме свет. Я уже давно не думала о том, что дом в аварийном состоянии, о том, что рано или поздно он рухнет, обнажив для ливней и солнца абсурдно яркие стены квартиры.
— Пойти посмотреть, что это?
— Нет, пожалуйста, останься тут и грей меня.
Мы обнялись, но в напряженных мускулах Раффаэле я чувствовала страх. Я ощущала страх на ощупь, как напряженную нить, которая тянулась от его застывшего сердца к моему. Раффаэле думал о привидениях, я чувствовала это. Чтобы отвлечь его, я прижалась к нему сильнее, так, что у меня заболела грудь и стало тяжело дышать. Вдруг я осознала, почему он всегда рассказывал мне истории о духах и их жестокости: не чтобы напугать меня, а скорее чтобы прогнать свой собственный страх.
— Расскажи мне историю, — прошептала я ему на ухо.
— Какую?
— Не знаю, может, про дом с привидениями?
— Какой из?
— Про тот, что стоит в конце твоего переулка.
— А-а, — отозвался он, — в другой раз.
Он все еще прислушивался к звукам в коридоре, готовый вскочить в любой момент. И правда, свет снова замерцал. Может, это действительно была человеческая тень? Послышался звук шагов по лестнице. Раффаэле резко повернулся, простынь и одеяло сползли на пол. Мгновение мы сидели, не дыша, как ночью волки, следящие за приглушенными шагами охотников. Шум утих, шаги отдалились.
— Вор, — прошептал Раффаэле, вскочив.
