— Смотрите, девушки, я вас на самом деле могу навестить. Если уж я что-то решил, то делаю это, — предупредил Умберто и добавил серьезным тоном, цитируя: — Человек есть не что иное, как ряд его поступков.
— И кто это сказал? — спросила Анита.
— Всего лишь самый великий философ в истории человечества.
— Сократ никогда бы не сказал подобную глупость.
— Мам, да при чем тут твой Сократ! Все эти твои древние греки! Ты живешь в прошлом, пора уже немного модернизироваться, — заявил Умберто, вычищая хлебом тарелку. — Почитай Гегеля, тогда поймешь, как на самом деле устроен мир.
— И как же устроен мир? Послушаем, — отрезала Анита. — Это нам объяснит двадцатичетырехлетний мальчик, чьи трусы до сих пор стирает мама.
— Очень просто, — с достоинством ответил Умберто, у которого были наготове сотни афоризмов. — «Все реальное рационально, все рациональное реально».
— Да идите вы в Штутгарт, ты и твой Гегель!
Мы все рассмеялись, следить за перебранками сына и матери — одно удовольствие. Они пикировались с удовольствием, горячо, не смущаясь перепачканных в соусе ртов. Я размышляла о том, как ссора похожа на занятие любовью. И как все-таки похожи друг на друга Анита и Умберто, не внешне, не в образе мыслей, а по характеру. Они относились к миру с одинаковой иронией и любопытством, разделяли страсть к кулинарии и спорам. Кажется, в школе мне надо было внимательнее слушать уроки философии. Но уже поздно.
После ужина я помыла посуду, оттеснив Бренду и Сиф от раковины, словно подчеркнув, кто хозяйка дома. Умберто собрался подвезти моих подруг домой на машине. Он прошел на кухню, когда я терла пригоревшее дно кастрюли. Я терла так сильно, что у меня свело мускулы, а губка смялась в руке. Но ничего не помогало.
— Да как это оттереть? — воскликнула я в отчаянии, надеясь на помощь Умберто. Разве не в этом состоит его профессия — решать проблемы на кухне? Он подошел и рассмотрел испорченную кастрюлю. С сочувствием сказал, что ситуация непростая, в этом случае горячей воды и мыла не хватит, нужно кое-что посильнее, гораздо сильнее, такое специальное масло…
— Какое масло?
— Масло… — повторил Умберто, но из-за шума воды и голосов моих подруг в коридоре я его не расслышала.
— Да-да, именно с его помощью надо оттирать кастрюли. Советую тебе использовать именно его.
— И где оно — здесь, в кухне?
— Нет, дома у нас нет, но его можно купить. Если хочешь, поехали с нами, на обратном пути заедем в аптеку. — Казалось, Умберто вот-вот рассмеется.
Моющие средства не продавались в аптеке, но я все еще не понимала. Умберто подгонял меня, и я уже вытирала руки, как вдруг до меня дошло. «Локтевое масло»! Это выражение означало: «работать руками». Почти год в Кастелламмаре — и все равно какие-то выражения я забывала или не понимала. Умберто все еще мог обвести меня вокруг пальца. Я сжала зубы, а он с довольной улыбкой закрыл за собой входную дверь.
Риккардо пора было отправляться в армию. Анита, казалось, относилась к его отъезду философски. Может, она хотела подбодрить и себя, и сына, повторяя, что немного дисциплины ему не повредит. Я думала, мне будет легче, когда Рикки уедет, — на одну кровать меньше убирать, на одну тарелку меньше мыть. Но когда я в последний раз на кухне гладила ему рубашку, которую он хотел надеть в дорогу, в поезд на Комо, я поняла, что все эти маленькие невидимые добрые поступки для человека, которого я видела только мельком, были единственным способом показать мою любовь к нему. Я поняла, когда вела утюгом по воротнику, как мне будет не хватать Рикки, что мне совершенно не хочется говорить ему: «Гладь сам свою рубашку, а я отправляюсь в отпуск на Ибицу».
Анита потеряла спокойствие только от новости, что Риккардо решил расстаться с Федерикой, посчитав, что расстояние — слишком тяжелое испытание для них.
— Какое испытание, Рикки? Вы же сможете видеться во время твоего отпуска? К тому же ты уезжаешь всего лишь на год. А вы уже четыре года вместе. Вы будете звонить друг другу, писать любовные письма, в чем проблема?
— Мам, отстань. Я уже все решил и сказал Федерике.
— Господи, Рикки! Да как тебе такое в голову пришло? Где ты еще найдешь такую прекрасную девушку? Как ей сейчас, наверное, плохо. Ох, Мадонна, я должна ей позвонить. — Анита начала заламывать руки, жалеть девушку своего сына, параллельно переживая что-то личное. — Кто вернет ей годы, которые она так преданно посвятила тебе? Кто вернет ей молодость? Как она сможет снова влюбиться, где найдет достойного человека, с которым захочет создать семью и завести детей?
— А ну хватит, ты просто помешалась на этих свадьбах и детях. Федерике всего двадцать, в чем тут проблема вообще! — Рикки застегнул еще теплую рубашку. — Ну как, мне идет?
Тем же вечером, после наших занятий любовью Раффаэле сказал, что я заслуживаю лучшего. Он произнес это спокойно, словно озвучил мысль, сформировавшуюся у него в предыдущие месяцы. Я смотрела на его профиль, который выделялся на фоне нашей звездной стены, — красивый и гордый профиль, как горная цепь, сглаженная временем. Мне не нужен был никто лучше.
