Анита не поднимала взгляд к неоновой лампе на потолке, как когда Даниеле ее оставил, не спрашивала: «За что?» Она посмотрела вниз, на свои руки в золотых кольцах, затем сложила их вместе, мягко, словно взяла ребенка за руку, и начала молиться Мадонне. Она не цитировала заученный отрывок из Библии, она просто разговаривала. Анита обращалась к Мадонне как к коллеге из офиса или к близкой подруге. Словно Анита с Мадонной о чем-то договорились ранее, и теперь Дева должна была их договоренности соблюсти. Анита говорила нежно, но твердо: «Мой сын не должен страдать больше положенного, в конце концов, он просто мужчина». Она еще какое-то время торговалась с Марией, вздохнула и наконец подняла взгляд на меня.
— Надеюсь, что и в этот раз она меня послушает. Хотя на самом деле в таких случаях надо обращаться к Архангелу Раффаилу.
Это имя — укол в мое сердце.
— Кто это?
— Как, ты не знаешь? Это ангел исцеления, — объяснила Анита и решительно отправила меня спать.
Крики проснувшегося Умберто слышались в моей темной комнате. Его страдания далеко не были окончены. Боль, как волна, навалилась и на меня. Я даже не пыталась остановить слезы, разрешив им смочить мое лицо, волосы, подушку. Вначале я оплакивала только свое разбитое сердце. Это несчастье пережили миллионы и миллионы за всю историю человечества, но со мной это случилось впервые. Я оплакивала поцелуи и ощущения, которые никогда больше не смогу пережить. Оплакивала потерю мужчины, которого, несмотря на свою молодость и его недостатки, я любила — и только сейчас понимала, как сильно. Я плакала и жалела себя из-за жестокости, с которой он меня бросил, и его бесчеловечных слов. Я оплакивала свою невинность, которой раньше тяготилась, а теперь вспоминала о ней с ностальгией. С самого Раффаэле невинность содрали, как присохший пластырь. Может, это случилось тем вечером в машине, когда стоны театрализованного удовольствия Микеле травмировали его воображение. Сама не замечая, я уже оплакивала и Раффаэле. Жалела мальчика, который пережил побои матери, смерть отца, убийство своего кумира и кто знает сколько всего еще, о чем он не успел мне рассказать. Мои слезы текли свободно, горячие, как кровь, и обильные, словно ликер «кампари» в час аперитива. Я думала, какая жалость, ¡qué lástima! (только сейчас я вспомнила, как называть это по-испански), что единственный выход, который Раффаэле нашел для своего страдания, — это насилие. Жестокость, которая для меня теперь была лишена прикрас. Просто кровоточащие носы, удары в плоть, которые рано или поздно обернутся против него самого. Как он в глубине души и желал.
Глубокая боль пронзила мой живот, вошла в него, как нож, который не резал, а невыносимо давил. Я приподнялась в кровати, рыдая так сильно, что на мгновение мне стало трудно дышать. При попытке вдохнуть я словно втягивала в себя темноту комнаты. Я оплакивала всех несчастных детей, с которыми плохо обращались, одиноких, сирот, больных лейкемией, их матерей и отцов, неспособных спасти их, неспособных любить ни друг друга, ни самих себя. Я оплакивала преступников, проституток, бездомных, брошенных собак, преследуемых охотниками волков, выгнанных из джунглей горилл. Рыдала из-за несправедливости мира и загрязнения планеты. Я всхлипывала из-за одиночества как основополагающего принципа жизни, из-за которого каждая отдельная душа вынуждена была обитать в своем теле, навсегда изолированная от других. Я смотрела вверх и трясла головой, бормоча: «Нет, нет, нет». Мне казалось, я оторвалась от кровати, пролетела сквозь потолок комнаты, крышу дома. Я летела все выше в темное небо, меня засосала ночь, пока я не оказалась в космосе, без скафандра, без связки, которая держала бы меня. Тут царил настоящий холод. Я, голая и согнувшаяся, смотрела на далекую Землю. Это оказалось не прекрасным зрелищем, как рассказывали космонавты, вид Земли ужасал. Моя планета была для меня недоступна, потеряна, я была одна в огромной Вселенной, маленькая и одинокая, как и остальные люди. Мне казалось, теперь так будет всегда.
