| At this cataclysmic moment, and in the face of the utmost, the most urgent need of action, a sudden palsy of the will - of courage - of hate or rage sufficient; and with Roberta from her seat in the stern of the boat gazing at his troubled and then suddenly distorted and fulgurous, yet weak and even unbalanced face - a face of a sudden, instead of angry, ferocious, demoniac - confused and all but meaningless in its registration of a balanced combat between fear (a chemic revulsion against death or murderous brutality that would bring death) and a harried and restless and yet self-repressed desire to do - to do - to do - yet temporarily unbreakable here and now - a static between a powerful compulsion to do and yet not to do. | В эту роковую минуту, когда надо было действовать, - сейчас же, во что бы то ни стало! -его постиг внезапный паралич воли и мужества, ему не хватает ненависти и гнева. И Роберта со своего места на корме смотрит на его взволнованное, внезапно исказившееся гримасой, но в то же время нерешительное и даже растерянное лицо... вместо злобы, ярости, свирепости на этом лице отразилось вдруг смятение, оно стало почти бессмысленным. На нем можно было прочесть борьбу между страхом (реакция при мысли о смерти или бесчеловечной жестокости, которая повлечет за собой смерть) и дьявольской, неугомонной и все же подавленной жаждой действовать действовать - действовать. Это было временное оцепенение, момент равновесия между двумя одинаково властными стремлениями: действовать и не действовать. |
| And in the meantime his eyes - the pupils of the same growing momentarily larger and more lurid; his face and body and hands tense and contracted - the stillness of his position, the balanced immobility of the mood more and more ominous, yet in truth not suggesting a brutal, courageous power to destroy, but the imminence of trance or spasm. | Зрачки Клайда расширились и потемнели; лицо, и руки, и все тело конвульсивно сжались; его неподвижность и душевное оцепенение становились все более и более зловещими, но означали, в сущности, не жестокую смелую волю к убийству, а только столбняк или судорогу. |
| And Roberta, suddenly noticing the strangeness of it all - the something of eerie unreason or physical and mental indetermination so strangely and painfully contrasting with this scene, exclaiming: | И Роберта, вдруг заметив его странное состояние, - как бы приступ темного безумия, напряженную внутреннюю борьбу с самим собой, так странно и тягостно противоречившую всему, что их окружало, - испуганно вскрикнула: |
| "Why, Clyde! Clyde! | - Клайд, Клайд, что ты? |
| What is it? | Что с тобой? |
| Whatever is the matter with you anyhow? | У тебя такое лицо... ты такой... такой странный. |
| You look so - so strange - so - so - Why, I never saw you look like this before. | Я никогда не видела тебя таким! |
| What is it?" | Что с тобою? |
| And suddenly rising, or rather leaning forward, and by crawling along the even keel, attempting to approach him, since he looked as though he was about to fall forward into the boat - or to one side and out into the water. | Она поднялась и, согнувшись, очень медленно и осторожно, чтобы не качнуть лодку, попыталась добраться к нему, потому что казалось, он вот-вот упадет ничком на дно лодки или свалится за борт. |
| And Clyde, as instantly sensing the profoundness of his own failure, his own cowardice or inadequateness for such an occasion, as instantly yielding to a tide of submerged hate, not only for himself, but Roberta -her power - or that of life to restrain him in this way. | И Клайд мгновенно почувствовал всю безмерность своей неудачи, своей трусости и неумения воспользоваться таким случаем, и так же внезапно его охватила волна ненависти не только к самому себе, но и к Роберте, за то, что она - или сама жизнь - с такой силой связывает и порабощает его. |
