– Грудь необходимо десексуализировать, – провозгласила мама – с немытыми и нечесаными волосами, с привязанной поперек тела подушкой для кормления.
– Тогда ты именно та женщина, которая этого добьется, – заметила я, и мы все вместе рассмеялись.
– Зацикленность нашей культуры на груди как на исключительно сексуальном объекте причиняет вред всем. Особенно младенцам. Представьте, в каком прекрасном мире мы жили бы, если бы женщины могли, ни на секунду не задумываясь, кормить детей в общественных местах. Никаких платков и покрывал, просто грудь и дитя. Разве я многого прошу?
– Да, – сказала я. – Чрезмерно. Я голосую против.
– Это только потому, что тебе тринадцать, – ответила мама. – Однажды ты переменишь мнение.
Если «однажды» означает «никогда», то она не ошиблась.
Я знала, через что маме предстоит пройти. Линетт сообщила нам с Делией подробности предстоящей операции по электронной почте. Из мамы удалят столько злокачественной ткани, сколько найдут, и, поскольку картина уже была в общем-то ясна, ей по всей видимости отрежут правую грудь, а потом восстановят ее из кусков кожи из других мест. В течение нескольких дней она не сможет поднимать руки, держать Бёрча или даже обычный телефон. Дальше надо будет подождать несколько недель, пока все заживет, а уж потом она пойдет на химию. Я не знала точно, закончится ли курс химии до моего возвращения домой, но очень надеялась, что да. Я потрогала свою правую грудь и подумала, каково это – лишиться чего-нибудь такого, того, что на самом деле является частью тебя. Какой бы ужасной ни была моя мать, такого я ей не желала. Не важно, насколько сильно я ее ненавижу, я все равно не хотела ее терять, терять даже маленькую ее часть.
Интересно, мучают ли и Делию такие переживания и не из-за них ли отчасти она ведет себя так дико и не хочет отвечать на звонки. Линетт оставила нам сообщение: у мамы все нормально, Бёрч временно живет у друзей, они скучают, вспоминают нас, завтра она снова позвонит. К тому времени, как они надеются, боль утихнет и мама сможет сама с нами говорить. Мне не хотелось думать, что маме больно, что она лежит на больничной койке, жмет на кнопку, чтобы ей принесли таблетки, стонет по ночам.
В ванную постучался Декс:
– У тебя все в порядке?
– Минуточку, – сказала я, пытаясь поскорее поправить лифчик и застегнуть рубашку.
Я вышла в холл. Там стоял Декс и встревоженно смотрел на меня.
– Делия рассказала мне, что случилось.
– Да?
Он прислонился спиной к стене и пригладил волосы пятерней.
– Я никогда не понимаю, чем я могу ей помочь, – вздохнул он.
А я не знала, о чем сестра ему рассказала: о матери, о Роджере, об истинной причине нападения, о маньяке, которого она предпочитает не замечать. И я не собиралась строить никаких догадок вслух.
– Ну а ты как? – спросил Декс. – Тебя в последнее время кто-нибудь спрашивал, как у тебя дела?
Мы оба знали правильный ответ.
– И как у тебя дела?
Я пожала плечами:
– Да вроде как нормально.
Он пересек холл, подошел ко мне и обнял – совсем не как извращенный любитель малолеток, а по-медвежьи крепко, долго и уютно, как папа обнимал меня в детстве, пока мне не исполнилось тринадцать и он сразу резко перестал ко мне прикасаться, будто чего-то опасаясь. Вероятно, наполовину я сама виновата в том, что он от нас свалил. Мне тогда больше нравилось проводить время с друзьями, а не с ним – вечно печальным неудачником, который бесконечно талдычит о маме и о своих чувствах. Мне и самой тогда совсем не нравилось, когда он ко мне прикасался, – не потому что это было неприлично, ничего такого, а потому что было видно, как он нуждается во внимании и ласке. Не по-отцовски. Ну а потом он нашел Синди, и я как бы растворилась в воздухе, исчезла, стала тем человеком, о которым можно легко и без малейших угрызений совести забыть, уехав в Мексику на месяц.
Декс был сильным и теплым, от него пахло его дезодорантом – свежестью и мятой. В его руках я обмякла и, если бы не была так измучена, разревелась бы во весь голос. Внезапно на меня накатила такая усталость, что я чуть было не лишилась чувств прямо там, стоя под безобразными флуоресцентными лампами в холле Декса. Я превратилась в одну из тех жалобных зверушек, про которых мы читали на уроках естествознания: они практически теряли рассудок, когда с ними вдруг начинали обращаться как с живыми существами, когда их фальшивую семью – мартышек из проволоки и досок – заменяли чем-то настоящим.
– Как я устала, – сказала я.
– Тебе нужна еще одна подушка?
Я кивнула.
– Постучи к нам в спальню, если тебе что-нибудь понадобится. А впредь, если твоя сестра окажется в таком состоянии, пообещай, что позвонишь мне, прежде чем она отправится на съемки. Ладно?
– Ладно.
Я свернулась калачиком под грудой одеял на диване и проспала одиннадцать часов подряд.
