Джош болтал с девушкой, которую я раньше никогда не видела. Ноги у нее были тонкие, как куриные косточки, и прокачанные, как у солиста балета. Они смеялись и посматривали на гигантский торт из коржей, посвященный «Чипам на палубе!». На верхнем корже были запечатлены портреты близнецов. Потом Джош показал через комнату на штурвал яхты, на одной из рукояток которого возвышался розовый Мизинчик. Девушка расхохоталась и игриво толкнула его в плечо, а он изобразил, что ему больно.
– Как я понимаю, веселье уже в основном закончилось, – сказала я. – Я хотела успеть. Но сестра снималась. Долго рассказывать.
– Ну, ты пропустила еще не все веселье. Это же Лос-Анджелес. Настоящий угар еще даже не начинался.
Самостоятельные вечерние выходы не входили в список моих повседневных дел. Бывало, кто-нибудь из родителей подбрасывал нас с Дун до кинотеатра, куда мы шли без взрослых, но и без мальчиков.
– Сестра меня убьет. – Я минуточку подумала. – Если я вперед не убью ее.
– Да, сестры – это серьезное испытание.
Джошуа и его девушка куда-то скрылись, но перед этим Джош подковырнул Мизинчиком глазурь наверху торта и слизнул кремовую субстанцию с его кончика с недвусмысленным видом.
– Как и братья, – добавил Джереми.
– У тебя случались такие ссоры, когда второй участник кругом виноват, а в итоге у тебя остается чувство, что именно ты хуже всех?
Мы подошли к останкам гигантского торта. Мизинчик уничтожил половину лица Джереми, а сахарный портрет Джоша оставался нетронутым. Джереми отрезал нос и половину щеки брата и протянул мне.
– Ты же не паришься насчет микробов, правда?
– Правда.
– А из-за чего вы поссорились с сестрой?
– Не хочу об этом говорить, – сказала я. В точности как Делия. – Она поцеловала не того парня. Своего бывшего бойфренда. Пожалуйста, не говори Дексу. Я видела, как они целовались, и это было дико. Он хуже всех на свете. Но потом все повернулось так, что самый бесчестный и противный человек это как раз-таки
– Это тот самый парень, который сломал ей нос?
– По сути, да.
Даже для меня торт был слишком сладким, или же Делия права, и я регулярно травлю свой организм, а теперь наконец пришло время расплаты.
– Что бы она ни говорила, я бы на твоем месте постарался забыть. А там было хоть слово правды?
– Я даже и не знаю, – призналась я. – Может быть, я воровка. Я прочитала кое-что, чего не должна была читать. Это воровство? Но я полезла читать только потому, что она мне никогда ничего не рассказывает.
Джереми молча пожал плечами.
– Я не хочу быть ужасным человеком. Все меня считают каким-то жутким существом, но когда я делаю что-то, я не специально совершаю ужасные поступки. Честно.
Я не рассказала ему самого плохого. В такси, по пути на съемочную площадку, я получила от Дун и-мейл. Обычно мы обмениваемся эсэмэсками или созваниваемся, поэтому я несколько удивилась, получив от нее настоящее письмо. Оно было озаглавлено «РАЗГОВОР». Я даже сначала не хотела открывать его, потому что иногда такого рода письма приходят от русских женщин, которые ищут мужей, или от африканских «королей», стремящихся поделиться частью своего несуществующего наследства. Но я все же открыла и прочитала. Дун мне сообщала, что полностью разочарована во мне как в друге, что я говорю только о себе, что с самого отъезда в Лос-Анджелес я ни разу не спросила, как у нее дела. И раз уж я не спрашиваю: ее собака заболела, а брат подумывает записаться в армию. Еще она писала, что больше не собирается проведывать Бёрча, потому что она мне не прислуга, и если я хочу с ним поговорить, пусть я сама и звоню маме. И дальше: что моя мама больна и скучает по мне, и что я эгоистка со всех сторон, и что Дун советует мне по возвращении домой поискать новых друзей.
Это было в миллион, даже в миллиард раз больнее ссоры с сестрой, но я не могла признаться Джереми, потому что Дун говорила правду, хотя я ничего такого и не имела в виду, и я не хотела так поступать. Мне все виделось по-другому. Я-то думала, что ей интересно слушать мои рассказы о съемочных площадках телесериалов, о крутом винтажном шопинге и об Оливии Тейлор, потому что мне они казались в миллион раз занимательнее всего, что происходит или может произойти на нашей с ней печальной родине. Я осмотрелась: по съемочной площадке нарезали круги какие-то причудливые фрики, рядом с нами возвышались объедки торта нечеловеческих размеров, идиотский фальшивый пенис теперь горделиво возвышался в вазе с картофельными чипсами. Мне хотелось кричать.
– Я не считаю тебя ужасным человеком. Если тебя утешит, ты немного потеряла, пропустив прощальную вечеринку.
– Все равно, лучше бы я была здесь, – сказала я. – Где угодно лучше, чем там, где я была.
– Где угодно? – Он протянул мне еще один кусок торта, но я только отмахнулась. – А до какого часа сестра разрешает тебе не приходить домой?
– Ну, поскольку мы не разговариваем, я бы сказала – до любого.
– Готова вписаться в кое-что бредовое?
– Вопрос на засыпку?
