В туалете я пристально оглядела в зеркале свое отражение. На мне было платье-рубашка, а под него я надела джинсы, поскольку сестра меня убедила, что это вовсе не означает носить два разных наряда одновременно. Поэтому первым делом я сняла джинсы, скатала их в тугой рулон и запихала в сумку. Потом я сняла пояс с черной туники, которая теперь висела свободно и доходила до середины бедра, еще я распустила волосы. Расческу я забыла дома, поэтому моя шевелюра теперь имела слегка всклокоченный и лохматый вид. В этом туалете передо мной кто-то уже наносил на себя блестки, и я, убедившись, что никто не видит, собрала остатки и распылила их по волосам. Потом я энергично встряхнула головой, чтобы блестки распределились хотя бы более-менее равномерно. Аккуратно, буквально на пределе своих возможностей и навыков, я обвела глаза карандашом и сняла очки. Теперь я могла хорошо видеть вдаль, но не вблизи, поэтому оставалось только надеяться, что после всех манипуляций я выгляжу достаточно прикольно и могу влиться в пеструю толпу и попытать счастья.
Зал был теперь совсем забит битком, и мне пришлось метра три с дикими усилиями протискиваться сквозь плотную толпу, пока я не увидела Джереми. Он разговаривал с какими-то друзьями, актерами или музыкантами. Он им меня представил как «подругу, которая работает на его шоу». Не так прекрасно, как «моя девушка», но, безусловно, прогресс в сравнении с воровкой и беглянкой. И прежде чем я успела занервничать насчет того, как бы мне подать крутую реплику, толпа взревела, начала свистеть и ритмично вздымать сжатые в кулаки руки, а обезьяны, стоявшие на горах мусора, испустили фирменный крик «Фрикманки».
На сцену вышел Карл Маркс, полунашептывая песню, которую я слушала в машине Джереми. Мне показалось, он каким-то непостижимым образом мгновенно затемнил зал и начал спиритический сеанс примерно для трехсот своих друзей, насколько жутко и гипнотически зазвучала песня. Толпа угомонилась, а потом, при первых же аккордах композиции «Сердце не бьется», взорвалась снова. Если бы я не боялась опозориться перед Джереми, я бы подняла руку с телефоном и все записала бы: хотя я несомненно находилась в этом зале и все происходило на самом деле, мне до сих пор не верилось. Я закрыла глаза и отдалась музыке, которая унесла меня высоко в небеса, и казалось невозможным, что за пределами этого чистейшего пространства кто-то способен существовать, а тем более злиться, беспокоиться, болеть, грустить. Был только этот идеальный звук, и сотни человек, ставших его частью, и я, ставшая частью этих сотен. Когда я снова открыла глаза, по всему залу мигали яркие огни, а народ отрывал куски от мусорных декораций вдоль стен и кидал их друг в друга и на сцену. В основном, там была бумага, и она вся сверкала, и, надо сказать, такого волшебного зрелища я в жизни не видала.
Джереми что-то прокричал, но я не разобрала слов. Я наклонилась к нему.
– Идем, – повторил Джереми. – Это последний номер. Мне надо повидаться с Оливией.
Космический диджей в лунных ботинках. Оливия Тейлор. Ну конечно. Я краем уха слышала, как близнецы обсуждают новую карьеру своей сестры – ее выступления в клубах во время поездки в Вегас. На секунду желудок у меня свело, но я решила взять себя в руки. Страх перед Оливией Тейлор не заставит меня отказаться от шанса лично познакомиться с «Фрикманки». Я подруга Джереми. Работаю на шоу. У меня есть такое же право быть здесь, как и у нее. Ну, или примерно такое же.
Джереми крепко схватил меня за руку, и мы начали пробираться сквозь толпу. Кто-то задел меня по плечу углом коробки из-под дисков; хохочущий парень с прической афро радужного цвета окатил Джереми потоком блесток.
– Ну спасибо, чувак, – буркнул Джереми, мотая головой из стороны в сторону. – Анна, поможешь мне избавиться от этой дребедени?
Мы отыскали местечко, где можно было хоть как-то развернуться и попытаться стряхнуть блестки с волос и с одежды – безнадежная битва, заранее обреченная на провал. Я представила, как мы выглядим со стороны: пара блестящих, в буквальном смысле слова, зверушек из зоопарка, которые забились в угол и чистят друг другу шерстку. «Фрикманки» покинули сцену, и на секунду я решила, что оглохла: эхо внутри черепной коробки грохотало немногим тише, чем сама музыка.
– Добром это не кончится, – сказал Джереми, глядя, как все новый и новый мусор летит на сцену. Я понимала, о чем он, но мне было наплевать. Возможно, это разрушительно, но это – магия.
За кулисами Оливия Тейлор сняла лунные ботинки и кошечкой свернулась на коленях у Карла Маркса. Он гладил ее ногу, высоко, почти в паху, а она тем временем раскрыла зеркальце и обводила губы серебристо-синим цветом.
