Мы ехали по бесконечным извилистым дорогам, все время вверх и вверх, на гору, и Джереми теперь вел машину быстро, как нормальный человек. Я не спрашивала, куда мы едем. По идее, я должна была бы умирать от счастья, но вместо этого на меня наползало прямо-таки противоположное чувство. Такое, знаете, щемящее ощущение, что этим летом я каким-то образом сделала все неправильно, и каждое мое решение было ошибкой. Не надо было сегодня вечером идти на концерт «Фрикманки» и даже на идиотскую заключительную вечеринку. А надо было весь вечер сидеть в одиночестве и сочинять длиннющее, печальное и полное сожалений письмо Дун о том, что я совсем не хотела задеть ее чувства. Мне нет никакого смысла торчать в Лос-Анджелесе, общаться с людьми, которых я едва знаю, и жить у сестры, которая просто смирилась и как-то меня терпит. Я упустила и брата, и свою лучшую подругу, и кусок собственной реальной, пусть и совсем не гламурной жизни. Такое же ужасное чувство мне доводилось испытывать под конец сезона в летнем лагере, – как будто я теряю что-то, хотя еще в нем нахожусь, как будто рядом идет прекрасная жизнь, но только без меня. Я поняла, что я сейчас разревусь, но как-то не хотелось плакать на глазах у Джереми. Еще подумает, что это из-за его сестры. И я не знала, как объяснить ему мои переживания.
– Представляешь, какой бред? – Он надолго замолчал. – Оливия мне позвонила перед самым началом нашей финальной вечеринки. И просто умоляла прийти на концерт. Сказала, что они с Карлом сильно поругались, уверяла, будто в ее доме установлены «жучки», и вообще несла какую-то дичь. И вот, прикинь, мы заявляемся туда и наблюдаем всю эту картину.
– А ты знал, что она будет диджеить?
– Ты это так называешь? Нет, не знал.
– Но вид-то у нее был вполне себе счастливый.
– Счастливый? – Он крепче сжал руками руль и налег на него грудью. – Какой интересный выбор слова для описания моей сестры. Вряд ли оно первым пришло бы мне в голову.
Я вспомнила марочку, которую она сунула мне в руку, – крошечная голова мартышки на клочке бумаги – и почувствовала себя еще более тупой, чем когда садилась к Джереми в машину.
– Иногда мне хочется, чтобы я могла переделать все, прожить это лето заново, совсем по-другому. Я скучаю по своему брату, по своей дурацкой маме и даже по дурацкой-предурацкой Линетт. У тебя бывает чувство, что ты все сделал неправильно?
– Безусловно, – сказал он и заложил такой резкий поворот, что земля будто накренилась. – А лето для тебя действительно оказалось таким ужасным?
Я чуть было не призналась, что единственной прекрасной вещью за все лето было знакомство с ним. И эта составляющая лета была настолько хороша, что почти перекрывала всю остальную муть. Остатки блесток все еще мерцали у Джереми на волосах, и он был так роскошен, так красив, что чуть ли не светился изнутри. Нет, лето оказалось не таким ужасным. Далеко не таким.
– Не совсем так, – сказала я. – Просто было бы здорово прожить его, не упустив и другое лето, которое у меня могло быть.
– Понимаю.
Какое-то время мы молча ехали сквозь ночь. Мне очень нравилось, что здесь, в Лос-Анджелесе, каким бы несчастным ты себя ни чувствовал, все равно в любой момент можно раствориться без остатка в чем-нибудь прекрасном. Океан. Горы. Гипнотически-огромная луна, как будто взятая из фантастического лунного пейзажа у «Фрикманки».
– Можно рассказать тебе кое-что по секрету? – спросил Джереми.
А то.
Мы ползли все выше и выше, по дорогам, которые делались все темнее и темнее. Некоторое время Джереми молчал.
– Не знаю, интересуешься ли ты вообще такого рода сплетнями, но, помнишь, прошлым летом везде писали, что Оливия, когда была в Японии на съемках, попала в больницу?
– Ее госпитализировали с истощением, – кивнула я. – Я помню. И что – наркотики? Что-то в этом роде?
Джереми отрицательно помотал головой.
– Ее отец живет в Японии. У нас с ней разные отцы, и своего, я думаю, она не видела лет десять. И вот она хотела с ним заново познакомиться. Все начиналось просто закрутански, потому что в Японии она популярна даже больше, чем у нас. Там некоторые девушки делают себе пластические операции, чтобы у них стали глаза, как у Оливии. Там выпускают контактные линзы цвета «оливковый серый», в ее честь. Полный бред.
– Чума какая. Круто.
– Казалось бы. Но все пошло не так. Она договорилась с папой, который вроде теперь стал большой фигурой в мировом бизнесе, о встрече. В каком-то мегаэксклюзивном ресторане. Я думаю, она хотела впечатлить его, показать, что она и без него справляется неплохо.
– Чтобы он полюбил ее, – сказала я. Руки и плечи у меня стали замерзать, и я отключила кондиционер.
– Извини, – сказал Джереми. – Я так привык к съемочным павильонам. А там всегда дубак.
– Без проблем.
Он включил легкий обогрев, я спрятала руки в рукава.
