– Я точно не знаю, что именно там произошло. А знаю только, что он вдруг начал с ней флиртовать. Вряд ли он действительно хотел с ней переспать, но намеки были. Мама туда сразу полетела, а мне велела остаться дома. Но я должен был тогда поехать, должен. А у меня были свои заморочки, и я не знал в подробностях, что именно там случилось. Оливия любит драматизировать. Даже сейчас я не всегда понимаю, когда у нее настоящие проблемы.
Последний кадр с Оливией Тейлор, оставшийся у меня в памяти тем вечером, – как она практически распласталась на коленях Карла Маркса, будто маленькая жалкая группи, будто она и не была величайшей мировой звездой среди подростков. Мне вспомнилась маленькая Линетт Фромм: прозвище Пискля ей дал хозяин ранчо, где жила «Семья» Мэнсона, слепой старик, потому что ему казалось, что она пищит, когда он ее трахает. Что, видимо, повторялось довольно часто, раз уж послужило основанием для нового имени.
Невозможно выбрать любимую девочку Мэнсона, как невозможно выбрать палец, когда тебе собираются рвать ногти. Но вот о ком я точно думала больше, чем обо всех остальных, так это о Пискле. Пискли Фромм не должно было существовать, и я имею в виду не только прозвище, а всю ее историю. Она должна была вырасти и стать Линетт Фромм-Кто-То-Там-Еще, ветеринар. Или балерина. Или поэт. Я не оправдываю ее поведение. Не восхищаюсь ею. Я все еще считаю ее полной психопаткой, которая выбрала самый идиотский хипповский метод для покушения на жизнь президента. И все же.
В детстве Пискля Фромм занималась танцами. Ее показывали в шоу Лоуренса Велка; теперь его смотрят только старые маразматики, а когда-то все было совсем иначе. Она выступала в «Голливуд-боул» перед многотысячной толпой, танцевала с группой под названием «Лэриатс». Фромм очень любила животных, и в девятом классе ее избрали ученицей года. Но в старших классах она уже вгоняла степлером скрепки себе в руки прямо на уроке, отчаянно пытаясь привлечь к себе внимание учительницы по английскому. Она замазывала черные фингалы под глазами и прижигала себе кожу сигаретами. Умоляла соседей взять ее к себе на денек, на недельку, на все лето. Она просила родителей подруги удочерить ее. Ну, кто-нибудь угадает почему? А? Хоть кто-нибудь?
Я знаю, что нет ничего хуже, чем домогательства со стороны отца. Но только вот беда: слишком часто мы об этом слышим – все равно как Роджер в своих идиотских сценариях постоянно талдычит об амнезии или о прошлых жизнях. И это постепенно начинает звучать просто как сказка-страшилка, вот только это совсем не сказка. Когда я читала о Пискле Фромм, в книге папочкину тему даже не преподносили как жуткое открытие, как ужасный ужас, – скорее, как нечто очевидное. Мол, было и было.
Но вот что меня пронзило, что не давало мне покоя, хоть это и было в миллион раз менее ужасно: с раннего детства, с самых первых лет, отец не разрешал ей есть вместе со всеми за одним столом. Пока вся семья ела какую-нибудь там тушенку, ну или что там ели в те времена, она должна была сидеть отдельно. Эта подробность удручала меня точно так же, как удручал огромный, до отказу забитый всяким хламом дом Оливии, эта ее волчья яма. Немудрено, что Пискля Фромм нашла себе другую семью.
Я прочитала в книгах тысячи тысяч разных объяснений совершенных «Семьей» Мэнсона убийств. ЛСД. Шестидесятые. Неудачные контракты на запись альбомов. Расовые бунты. Параноидная шизофрения. Но – кто знает? Кто знает, может, резню можно было как-нибудь предотвратить? Уверена, не существует простого способа стереть все плохое, сделать мир лучше. Но если бы я писала памятку для Америки на тему, как улучшить будущее или как вернуться в прошлое и его исправить, то текст был бы предельно прост и краток: «Дорогая Америка,
Всех проблем это не решит, но неплохое начало, безусловно, будет положено.
– Настоящий кошмар, – сказала я, невольно мысленно объединив в одно целое Оливию Тейлор и Писклю Фромм.
Мы все ехали и ехали, а я сидела и думала об Оливии – как она мотается в Лас-Вегас и обратно, как сидит дома с жалкой собачкой и с игуаной. Интересно, сумеет ли она когда-нибудь найти ту себя, которой была когда-то, и найти стол, за которым ее будут ждать – не по какой-нибудь причине, а просто так.
– Я считаю, что у тебя крутейший профиль, – наконец заговорил Джереми. – Мне нравится, что, когда я на тебя смотрю, то не могу вспомнить никого, кто на тебя похож. У тебя классное лицо. Интересное.
Самый ужасный из возможных комплиментов. Лицо интересное, но не красивое.
– Зашибись, – отозвалась я.
