Цепочка получается недлинная, и звенья ее таковы.
Первое: сначала собеседник встал так, чтобы открыть мне свой левый бок.
Второе: именно там, левее, находится сердце, и так оно почти у всех людей. Есть, конечно, совсем уж странные, с красной безволосой кожей, россыпью мелких рогов на голове и отвратительным нравом, живущие то ли на Луне, то ли еще выше, и у таких людей сердец то ли два, то ли три.
Третье: значит, человек открыл мне свое сердце.
Четвертое: он не боится подлого удара, значит, мне доверяет.
Пятое и последнее: я это принимаю и доверяю в ответ.
И, что важно, ни единого клочка гальдура не сгустилось, а работает, как добрая Песнь: истинно, наставник мой хитёр, как настоящий лис!
- Скажи еще, что ты все время занят непосильной работой, и нет для тебя ни дня отдыха! - Снорри Ульварссон уже открыто глумился, впрочем, ему, как учителю, таковое прощалось, и даже более того. - Скажи, дай мне повод и право поднять тебя на смех! Вот, помнишь, как ты первый раз отправился в Рейкьявик...
Случилось это через год после начала учебы на острове, и был то последний день седмицы – тот, что и у франков, и у англов называется «днем Сатурна», хотя при чем тут огромный каменный шар планеты, почти невидимой глазами, я еще не знал, а спросить не догадывался.
Снорри Ульварссон отводит день этот умным мыслям, общению с асами и другими Высокими, и почти ничего не делает руками, даже не зажигает огня: он прочитал недавно об этом одну книгу, доставленную по случаю с далекого юга. Книга оказалась то ли умная, то ли просто очень толстая — не влезла в один переплет, заняв таковых ровно пять — и обрадовался отличному оправданию для однодневного безделья.
Все знали: Белый Лис ушел к себе и в себя, и там, у себя и в себе, сидит, и раньше первой звезды не вернется. Звезд же по летнему времени на небе почти не видно, поэтому когда именно получится с наставником поговорить, не знал вообще никто — даже он сам.
Поэтому, в первый в моей жизни фрьялсдагур меня провожал не Снорри Ульварссон, а первейший его помощник, называемый на полуденный манер десятником. То был уже знакомый мне хорошо карла Каин, имени отца которого мне так и не назвали, а сам я спрашивать посчитал невежливым.
- Идешь в отпуск, - порадовался Хетьяр Сигурдссон, появившись на несколько ударов сердца. - Вернее, если учесть продолжительность, в увольнительную.
Странный он, конечно, человек, даром, что и не человек уже вовсе. Это надо уметь — подбирать понятным и простым вещам названия мало того, что странно звучащие, так еще и значащие что-то совсем другое. Меня ведь сейчас никто не отпускал, да и увольнять, то есть выгонять, не собирался тоже... Видимо, это что-то вроде полуночных кёнигов: привычку не трепать истинной сути вещей, называя их настоящими именами, я, как ученик скальда и сам будущий скальд, всецело одобрял.
- Привет тебе, Строитель, - уважительно обрадовался Каин. - Здравия не желаю, сам понимаешь, почему. Теперь, когда ты точно с Амлетом, вас двоих и отпустить не страшно!
- Да его и одного уже... - Хетьяр поддержал заданный тон с видимым удовольствием. - Посмотри, каков стал наш юноша за минувший год! В плечах в полтора раза шире, в холке на две ладони выше, морда обветренная, выражение суровое... На такого и напрыгнешь не враз, забоишься. Настоящий морской волк, даром, что без плавников! - Оба необидно засмеялись, и я этот смех поддержал: умение посмеяться, когда надо, над собой самим, оказалось еще одной не совсем волшебной хитростью старого волшебника, и скальд преподал мне такую науку в числе первых.
Через пролив, неширокий и по спокойной воде, плыли недолго: гребли самые нерадивые ученики, с рулем управлялся я сам. По широкой дуге обошли несколько кораблей: это оказались три ладьи и один большой кнорр. Я, по ученической привычке, разглядывал значки на мачтах и считал щиты бортов, и выходило, что малые корабли все местные, большой же пришел с материка, из северных Гардарики.
Обрадовался: кнорр — корабль торговый, товара привез много, обратно повезет еще больше. Кроме самого товара, моряки привезли и будут рассказывать новости, петь нездешние песни и врать истории о далеких землях, до каковых историй я стал уже большой охотник.
Пристали к малому причалу, и я сошел на прочные мостки: лодке предстояло немедленно отправиться обратно и вернуться за мной уже следующим вечером. Один из гребцов встал за руль, я коротко спел малому парусу, суденышко отчалило.
- А что, Амлет Снорнлегр, - вновь обратился ко мне пьяненький уже собеседник и сочашник, приставленный Ингольфом Арнарссоном взамен Левого и Правого братьев, некстати ушедших в вик, - как тебе наш большой город?
Мы сидели в наилучшем городском бьёрхусе и пили. Вернее, он, Бьярни, пил, я лакал, он, сын Форина, залился уже по самые глаза, я же соблюдал достойную будущего скальда умеренность.
Вопрос этот Бьярни Форинссон задавал мне уже в третий раз, и отвечать одно и то же мне порядком надоело. Я осмотрелся — не слышит ли кто посторонний — и ответил прямо.
