Я пытался читать свежие газеты, но строчки прыгали перед глазами, и я не постигал смысла ни единого слова. Тогда я завел граммофон, чтобы послушать Шаляпинского Мефистофеля. Уже тогда, в 1900, отец привез из Америки новенький граммофон и несколько пластинок к нему. Среди них была и пластинка с арией Шаляпина, купленная мною на Арбате. Но, поставив пластинку, вместо мелодии я услышал один скрежет и шипение, в которых мне явственно чудилось лишь одно слово. И это было имя. Её имя! Пластинка вращалась в бешеном темпе, а от иглы отчетливо звучало:
– Анастасия! Ана-стасия! Сия… Ана-ста-сия! Сия…
Что за чертовщина, думал я. И тут же будто наяву услышал Настин голос и нежный смех. Я настолько растерялся, что даже побежал в соседнюю комнату, посмотреть, не стоит ли там кто. Настолько мне сделалось страшно. Наш старый слуга Антип Архипович в это время отсутствовал. Мне захотелось позвонить в колокольчик и позвать его в комнату. Позвать, чтобы поговорить о каких-нибудь хозяйственных пустяках или велеть зажечь повсюду лампы. Я и сам мог отлично их зажечь, но отчего-то стоял посередине комнаты, словно истукан. Каких же сил мне стоили мои шаги к дивану, расположенному в кабинете. Я помню, что едва добрался до него, как рухнул, словно подкошенный. Как только моя голова коснулась подушки, я тут же забылся тяжким сном.
Проснулся я на рассвете. За окном было еще совсем темно и, судя по всему, морозно. Я потянулся за свечой и зажег ее. А после я подошел к комоду и достал зеркало. Из маленького овала на меня смотрело мое осунувшееся и весьма бледное лицо. Я бегло оглядел щеки и шею, с мыслью о том, что хорошо бы побриться. И вдруг мой взгляд коснулся лацкана шелкового халата. Словно мукой, он весь был засыпан порошком. Странно, подумал я. Ведь я точно помню, что вчера не употреблял это зелье. Я метнулся к дивану. Черный кожаный валик тоже был густо испачкан порошком. И на персидском ковре, расстеленном на полу, тоже красовалась дорожка из просыпанного кокаина.
– Хорош гусь, – с отвращением подумал я. – Неужели я не помню, когда употребляю кокаин? Но, такого не может быть. Это бред! Я ведь ещё не наркоман. Я не успел так сильно привыкнуть, чтобы ничего не помнить.
Как бы то ни было, я отряхнул ворот и пошел умываться. Я выпил чашку кофе. Есть совсем не хотелось. Я поспешно оделся и побежал в сторону… Куда бы вы думали? Ну, конечно, в сторону Арсеньевской женской гимназии. И если вы спросите, какие черти погнали меня туда в семь утра, я вам не смогу даже дать чёткого ответа. В половине восьмого я был уже возле ворот этого, всеми уважаемого заведения. Весь двор возле крыльца был щедро засыпан снегом. К самому крыльцу пролегло лишь несколько дорожек из крупных мужских следов – очевидно, это были следы дворника, либо первых преподавателей. Я встал чуть в стороне, прячась за высокими чугунными воротами. С этого места, как мне казалось, был отчетливо виден весь двор. И я смиренно приготовился ждать. Каково же было моё изумление, когда из-за угла дворницкой сторожки вышел мой Митя собственной персоной. Сначала я было, по привычке обрадовался ему, а после тут же разозлился.
– А ты что здесь делаешь? – хмуро спросил я. – Чего тебе-то не спится?
– Не спится вот, – кротко отвечал Митя, недобро глянув в мою сторону.
– Слушай, Кортнев, это уже не смешно…
– И мне не смешно, – развел руками Митя. – Мне кажется, Гурьев, что я заболел.
– Так иди домой.
– Я не могу, – он заморгал белесыми ресницами.
– Ладно… – зло отреагировал я. – Торчи, коли охота.
– А я итак здесь с шести утра торчу. Я всю ночь не спал. Я замерз сильно.
– Гляди, вон пошли первые гимназистки. Может, и её увидим.
– Может… – эхом отозвался Кортнев.
В то утро мы оба с ним замерзли, но так и не увидели нашей Насти. Отчего она не пришла на утренние занятия, мы не знали. Мы оба пытались гадать, в чём тут дело.
– А может, у неё уроки начинаются с другого часу? – предположил я.
– А может, она заболела? – тихо гадал Митя.
На улице уже рассвело, и дворник заново почистил всю площадь перед входом, а мы всё топтались возле ворот.
– Пойдём в чайную, – хмуро предложил я.
– Пойдём, – согласился Митя.
В чайной на Пречистенке мы выпили с ним по нескольку стаканов горячего чая и закусили свежими творожными ватрушками. Мы почти не разговаривали друг с другом. Наши прежние темы для разговоров неожиданно иссякли и были забыты нами. Нам обоим даже было неловко сидеть в компании друг друга. Я вовсе не знаю, что чувствовал Кортнев, но меня самого он откровенно раздражал. От явного выражения неудовольствия спасло лишь то, что после морозной улицы и нескольких стаканов горячего чая, я ощутил сильную усталость. Мне казалось, что еще минута, и я упаду лицом в скатерть и засну прямо за столом. Митькин рот тоже сводило от сильной зевоты. Поэтому я сухо попрощался и ушёл к себе домой.