– Как ты думаешь, во сколько у них заканчиваются занятия?
– Не знаю, может в три, а может и позднее, – с раздражением ответил я. – А что?
– Да, ничего. Она сказала, что сегодня у неё было только два урока. Поэтому она и шла из гимназии так рано. Интересно, сколько же завтра у неё уроков?
Я посмотрел на Кортнева. В эту минуту мне захотелось наговорить ему каких-то дерзостей о том, что ему вовсе не по чину ухаживать за графской дочерью. Что никто и никогда не разрешит ему общение в ней, не говоря уже о чём-то большем. Сейчас я вспоминаю те свои мысли, и мне становится чудовищно гадко. Гадко и стыдно. И этот стыд я пронёс через все эти годы. Когда я вспоминаю эти греховные мысли, то ей богу, начинаю люто ненавидеть себя за них. И часто думаю о том, что большевики были-таки правы, когда устроили Октябрьский переворот, названный ими же революцией. О, эта самая революция давным-давно была нужна нашим аристократам и буржуа, дабы изничтожить на корню вот ровно такие мысли. А тогда я был доверху напичкан идеями сословного неравенства.
Ну, как же, думал я, ведь если, скажем, купить мещанину Мите новый костюм, то это – вполне себе достойный поступок. Или заплатить за него в ресторации. О, благодаря несчастному Мите я чувствовал себя, чуть ли не меценатом. Но, как только этот самый Митя, помимо еды, решил посягнуть на своё законное право любить и быть любимым, то я тут же готов был указать ему на его место в обществе. И это место я считал рангом более низким, нежели моё собственное.
Как вы уже догадались, всему виной была чудовищная ревность, охватившая мою горделивую душу. Я готов был убить всякого, кто может встать на моем пути к Анастасии. Конечно, до времени я постарался не подавать и виду, что раздражён желанием Кортнева вновь увидеться с Настей. И потом я полагал, что помимо положения и капитала, я был и внешне гораздо привлекательнее своего друга.
Гурьев поморщился. Мне показалось, что по его щеке и левому глазу прошла едва заметная судорога или нервный тик. Его пальцы вновь потянулись к пачке Мальборо.
– Я даже не помню, чем закончился тот день. Помню, что мы попрощались с Митей прямо на Остоженке и разошлись по сторонам, даже не договорившись о новой встрече. Весь остаток дня я провёл в каком-то мысленном сумбуре. Я не понимал, что со мною происходит. Я пытался сосредоточиться и, наконец, подумать о предстоящей службе.
«Скоро закончится мой отпуск, и мне надо будет выйти на стажировку в министерство, – рассуждал я. – Мне надо подготовить новый мундир и распорядиться относительно нескольких свежих сорочек. Велеть отутюжить всё это добро. А потом перчатки… Кожаный портфель… Что еще? Еще надо выспаться, ибо придется рано вставать».
– Портфель… – шептал я. – Чёрт, а где же он? – я беспомощно оглядывался по сторонам. – Где? Подождите, на кой сдался мне портфель? Зачем я о нём подумал? Погодите… – я плюхнулся в кресло, забыв о том, откуда взялась сама мысль о портфеле. – Какой портфель? О чём я думал? Ага… портфель. Ну да, портфель. Портфель же! Ну…
Мысли о предстоящей службе и новеньком портфеле вновь отлетели от меня, словно птички с распахнутого окна. Голове стало муторно и жарко. Перед глазами возник образ Анастасии Ланской.
– Господи, ну что за девушка! Как это вообще возможно? Почему я не могу не думать о ней?
Я потрогал собственный лоб, в надежде на то, что простудился и просто заболел. Наверняка, у меня началась горячка, думал я. Оттого мне так худо. Ну да, это просто банальный жар. Пальцы коснулись липкого лба. Но он оказался абсолютно холодным. Почти ледяным. Неприятно ледяным, что было весьма странно.
– Что со мной? – шептал я.
Я вскочил из кресла и стал вышагивать по кабинету. Я даже не смогу вам толком объяснить своё состояние. Скорее оно напоминало собою мысленную лихорадку. Ибо в ушах стоял какой-то отвратительный гул, мешающий хоть сколько-нибудь сосредоточиться. Как только я напрягался и делал попытку, построить свои мысли в логически правильные цепочки, то в голове и вовсе начиналась сущая свистопляска. Она походила на какофонию, состоящую из обрывков фраз и звуков. И всё это длилось ровно до тех пор, пока перед моими глазами не взмывало ярко померанцевое облако. Это было облако рыжих волос. На фоне моих, весьма странных, хаотичных и бредовых мыслей я отчего-то чётко представил себе, как будут выглядеть её удивительные волосы, если рассыпать их по обнаженным плечам плутовки. О, они должны быть подобны огнистому водопаду. Её волосы похожи на волосы библейской Суламифи, вдруг подумал я. А глаза? Боже, что за глаза у этой девицы. А её лицо? Нежная кожа… Господи, я точно схожу с ума. Господи, да что со мной? Что за наваждение? Отчего её образ постоянно плывет перед моим взором? Неужели я влюбился? Так сильно?
– Но, нет… Этого просто не может быть! – рассмеялся я вслух.