– Всюду сидят одни джентльмены, причем некоторые совершенно гадкой наружности, – хмыкал я. – Гляди-ка, вон тот. Справа… Только не смотри на него пристально, а то, кажется, он тоже смотрит в нашу сторону, – шептал я.
– Тот? – в ответ мне шептал Митя.
– Да, нет. Куда ты смотришь? Не тот. А справа. С огромным животом.
– Этот толстяк с жирными пальцами? – брызнул Митя.
– Да… он. Как думаешь, ему вообще нужны женщины? – я давился от смеха. – Он из-за пуза вряд ли может видеть собственное мужское достоинство.
– Гляди, а рядом с ним человек, похожий на крысу.
Шампанское и принятый накануне кокаин делали своё дело. Мы безудержно веселились только от разглядывания лиц прочих посетителей этого странного салона под названием «Марципан». Все гости казались нам наделенными какими-то комическими чертами. Один походил на блохастую собаку – он всё время отряхивал руками мохнатые уши, другой, как нам казалось, походил на сонного серого мерина, третий напоминал собою детский воздушный шар. Были здесь и люди, похожие на тараканов и гадких грызунов.
– Митька, да тут собрался какой-то паноптикум! – фыркал я, сползая от смеха на паркет. – Или нет, даже не паноптикум. Это всё живые иллюстрации из коллекции Чезаре Ламброзо![15] – хохотал я.
– Ух, Георгий, прекрати, – задыхался в ответ Митя. – Не стоило нам мешать кокаин с шампанским.
Белые лампы светили ещё ярче. Теперь мне казалось, что они не только светили, они перемигивались меж собой ровно в такт бодренькой и залихватской музыке, идущей из невидимой оркестровой ямы.
– Гляди, какой-то халдей принёс корзину с розами и раскидывает их возле бархатного дивана. Фу, какой моветон – красное на красном. Белые розы, неси, идиот…
– Угу, – отвечал Митя, потягивая шампанское. – Точно такие же розы, что мы тогда приволокли к Насте.
Я посмотрел на Митю и вновь залился от смеха.
– Митька, а мы и вправду с тобой два болвана.
– Почему? – он поднял на меня взор невинных голубых глаз.
– Ну, как почему? Отчего мы умудрились купить одинаковые корзины с цветами?
В ответ он пожал плечами, и этот обескураживающий Митькин жест развеселил меня пуще прежнего. От смеха я уже сидел на полу и икал. Наше веселье прекратилось лишь тогда, когда оркестр прервался на время, и зазвучала барабанная дробь. Мы с Митей подсели ближе к краю ложи и взяли в руки лорнеты. А далее случилось страшное…
Гурьев побледнел и умолк. Потом он встал из кресла.
– Простите, друзья, я должен вновь закурить трубку.
Он подошел к этажерке и, выбив пепел из остывшей трубки, вновь набил ее свежим табаком. Через несколько минут он снова курил, глубоко затягиваясь и выпуская наружу кольца дыма.
– Я вновь вынужден спросить о том, не утомил ли вас мой рассказ? Может, заварить кофе?
– Спасибо, Георгий Павлович, пока не хочется, – отвечал за нас обоих Алекс. – Мы все во внимании и с нетерпением ждём продолжения.
Я же молча и весьма красноречиво кивнул в подтверждении слов Алекса.
– Ну, хорошо, – отозвался граф.
– А дальше случилось страшное… Знаете, у русских есть такая примета – если долго смеяться, то жди какого-то неприятного сюрприза. И эта примета как раз сработала именно для нас. Если вы спросите меня, что я ожидал от этого тайного аукциона, где по россказням Михаила, торговали юными девицами, то я отвечу, что под действием наркотика, принятого в этот вечер, я вообще довольно плохо соображал на эту тему. Где-то на периферии моего сознания маячили образы знойных молодых красавиц, одетых во фривольные платья, либо бельё. Кем они могли быть, я и вовсе себе не представлял. Возможно, это были обедневшие мещанки, либо крестьянские девушки, коих устроители этого мероприятия должны были выдавать за непорочных юниц. Но, я никогда не мог себе представить, что на этом подиуме, среди разнузданной толпы мужчин может появиться обнаженная девушка. Но, главное даже не это. Кто там мог оказаться? Кто?
Вспоминая о той ночи, мне становится чудовищно стыдно. Я испытываю тот самый испанский стыд, от которого готов провалиться на месте даже сейчас, спустя почти тридцать лет после всех этих событий. Под барабанную дробь ведущий ввел в зал девушку. Как только мой взгляд ухватил её образ, я не поверил своим глазам. По ступеням постамента поднималась гимназистка, одетая в форменное платье с белым передником и милой пелериной. А её голова сияла огненной рыжиной. Густые волосы гимназистки были заплетены в косу.
– Итак, господа, в сегодняшнем аукционе на один короткий «тет-а-тет» принимает участие наша юная гимназистка. Её зовут мадемуазель Кора.
– Какая еще Кора? – прошептал я и перехватил остекленевший от ужаса Митькин взгляд. – Какая еще, твою мать, Кора? – вновь повторил я. – Это же Настя. Анастасия Ланская.
– Нет, – Митя решительно мотнул головой. – Этого не может быть. Это не графиня Ланская, это какая-то кокотка, переодетая в неё.
– Что ты несешь, Митя? – бормотал я. – Что ты несешь?