– Мы много еще будем иметь историй с Картером. Он допускает вещи, которых не допускал даже Трумэн. Самое красноречивое подтверждение – одновременное направление послания генеральному секретарю ЦК Брежневу и письма Сахарову. Ничего хорошего от Картера ожидать не приходится.
Трижды Герой Социалистического Труда академик Андрей Дмитриевич Сахаров, создатель советского ядерного оружия, всегда мыслил иначе, чем другие. Он был диссидентом. Прежде всего в науке! Потому и находил решения, недоступные другим. Они-то мыслили, как положено, как принято, как привычно. Инакомыслие помогало ему увидеть то, чего не видели остальные.
После создания водородного оружия академик Сахаров попал в узкий круг самых ценных для государства ученых. Этим людям государство обеспечивало сказочную – по тем временам – жизнь, создавая все условия для плодотворной работы. Но Андрей Дмитриевич был поразительно равнодушен к материальным благам. Его волновало другое. Он первым заговорил о том, какую опасность представляет созданное им оружие. Одни только испытания термоядерного оружия наносят непоправимый ущерб человечеству. А уже затем он задумался над несправедливостью окружающего мира…
Президент Джимми Картер, как человек очень совестливый, постоянно говорил о том, что Советский Союз обязан соблюдать права человека. Громыко не обращал внимания на его слова и переходил к большой политике. Однажды во время беседы с Громыко Картер завел речь об арестованном в Москве инженере-математике Анатолии Борисовиче Щаранском, который добивался выезда в Израиль. Его не только не отпустили, но и посадили как американского шпиона. Громыко недоуменно переспросил президента:
– А кто это – Щаранский?
Картер обомлел и перевел разговор на другую тему. Присутствовавший при разговоре посол Добрынин подумал: ловко министр ушел от неприятного разговора. Когда разговор закончился и они сели в машину, Громыко так же недоуменно спросил Анатолия Федоровича:
– А кто такой этот Щаранский?
Он действительно не желал ничего об этом знать. Велел помощникам сообщения на правозащитные темы ему на стол не класть. Щаранского отпустили в 1986 году. Он уехал в Израиль, стал там министром и в этом качестве приезжал в новую Россию…
Госсекретарь Сайрус Вэнс быстро понял, как вести дела с Громыко, и доложил своему президенту:
– С русскими можно говорить очень откровенно, но чтобы рядом никого не было. Тогда они откроются и скажут вам: «Ну ладно, наша проблема заключается в том, что…» Так вы поймете их затруднения и сможете прикинуть, нельзя ли их учесть, когда вы будете добиваться собственных целей. Русские просто не могут обсуждать все это открыто в присутствии всех своих сотрудников. Такие обсуждения для них опасны.
Вэнс пришел к выводу, что нужно вернуться к секретной дипломатии, тайным каналам, встречам подальше от журналистов. Накануне встреч на высшем уровне американцы старались заранее ознакомить советских дипломатов со своей позицией. Это была не любезность, а тактический прием: советская делегация проявляла больше гибкости, если заранее знала, чего ей следует ожидать.
Американская система оставляла больший простор для импровизации. Государственному секретарю достаточно согласовать свои предложения с президентом, а Громыко вынужден был убеждать все политбюро.
Договариваться об ограничении и сокращении ядерного оружия было безумно сложным делом. Военные – и советские, и американские – противились любым ограничениям и винили своих дипломатов в том, что они позволили другой стороне подписать документ на выгодных для себя условиях.
Заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов рассказывал в узком кругу, как он приступал к переговорам с американцами на ядерные темы. Министр обороны маршал Гречко на политбюро сказал, что сама идея договоренности с американцами преступна. Идти на переговоры надо вовсе не для того, чтобы договариваться. И, обратившись к дипломату, добавил:
– Если Семенов намерен о чем-то договориться, то пусть сам решит, где он намерен сидеть – на Лубянке или на гауптвахте Московского военного округа.
Маршал Гречко и министр Громыко не подозревали, что нечто подобное произносилось и в Вашингтоне. Американские военные с нескрываемой ненавистью говорили, что Генри Киссинджер «попросту идет у Советов на поводу», что достигнутые им соглашения – «фарс, невыгодный для Америки», что «Киссинджер потерял разум».
Главным оппонентом государственного секретаря Генри Киссинджера стал министр обороны Дональд Рамсфелд, бывший футболист, борец и летчик. Он возражал против любых соглашений с Советским Союзом и довольно успешно мешал Киссинджеру. В январе 2001 года Рамсфелд вновь занял пост министра обороны – на сей раз в правительстве Джорджа Буша-младшего…
