Но я не поддержал шутки:
– Напрасно, между прочим, не спросили, я из Сибири уезжать не собираюсь.
– А что ты теперь сделаешь? Решение в принципе принято.
– А вот сделаю, увидите. Дальше Сибири не пошлют, а ниже, чем секретарем первичной парторганизации, не изберут. А меня и такое устроит.
Вскоре после того разговора меня вызвали к Суслову. У него в тот раз находился и Капитонов, и оба они говорили о назначении меня послом, как о деле решенном. Причем речь об этом шла как о выдвижении, о высоком доверии и поощрении за хорошую работу в нелегких сибирских условиях. Но я категорически отказывался, чем вызвал раздражение Суслова. Мои доводы он, конечно, во внимание не принял и, прощаясь, не оставил никаких надежд на то, что решение будет изменено.
На следующий день я улетал в Томск. Но в самолете, обдумав все хорошенько, решил немедленно обратиться с личной просьбой к Брежневу и сразу же принялся за письмо к нему. В нем писал, что не хочу уезжать за границу, а хочу работать в Сибири, потому что люблю этот край и именно здесь чувствую себя на месте.
К моменту посадки в томском аэропорту письмо было закончено. В тот же день фельдсвязью отправил письмо в Москву.
Через два дня мне позвонил Черненко:
– Леонид Ильич прочитал письмо. Вопрос решен в твою пользу. Можешь спокойно работать.
Вот так, наконец, была закрыта проблема с моим переходом на дипломатическую службу. В МИДе я ни у кого побывать не успел, никто из мидовцев со мной бесед не вел в связи с возможным назначением.
Но Громыко, видимо, хорошо помнил всю ту историю и мой отказ воспринял по-своему. Андрей Андреевич предпочитал направлять послами профессиональных дипломатов, прошедших основательную школу в его департаменте. Но аппарат ЦК порой навязывал ему иные кандидатуры. Мой категорический отказ от работы за границей – да вдобавок речь-то шла о престижной европейской стране! – был, видимо, единственным в своем роде. И он крепко запал в память Громыко…
А через несколько дней состоялся пленум, на котором меня избрали секретарем ЦК. Предложение вносил Черненко, который вел пленум, и сослался на мнение Андропова. Перед пленумом Константин Устинович со мной не беседовал, да и на заседание Политбюро для предварительного рассмотрения вопроса меня не приглашали.
Потом Горбачев рассказал:
– Члены Политбюро очень хорошо встретили предложение об избрании тебя секретарем. Особенно поддержали Громыко и Устинов.
Впоследствии, когда мне пришлось близко общаться с Громыко, я выяснил, что мои предчувствия оказались верными. Но даже и в ту пору, в 1984 году, я не мог предположить, насколько доверительным окажется его отношение ко мне.
