Американский президент надеялся, что война в Корее останется локальным конфликтом. Отказывался посылать в Корею подкрепления, побаиваясь, что Сталин затеял эту войну как отвлекающий маневр, чтобы оттянуть туда все американские силы и тогда нанести удар в Европе. Страны НАТО тоже опасались, что Соединенные Штаты увязнут в Корее.
Началась позиционная война на истощение. «Во время ужина, – писал Сталину советский посол в Пекине Павел Федорович Юдин, – Мао Цзэдун говорил о войне в Корее, указывал на то, что американцы, к сожалению, не хотят вести больших сражений. Главная наша задача в Корее – как можно больше уничтожить живой силы американцев. Мы, говорил Мао Цзэдун, не против того, чтобы война в Корее затянулась».
Война на Корейском полуострове продолжалась три года, один месяц и два дня. Она едва не стала ядерной. Она вполне могла привести к третьей мировой из-за неспособности ее участников понять намерения друг друга. Это была трагедия политических ошибок, оплаченная кровью.
Политические последствия корейской войны трудно переоценить. Она ускорила милитаризацию холодной войны и вывела ее из разряда европейского противостояния на глобальный уровень. Впервые (задолго до Карибского кризиса) холодная война могла перерасти в горячую. Настроения американцев изменились: общество согласилось на то, в чем раньше отказывало правительству. Сенаторы и конгрессмены легко проголосовали за увеличение военного бюджета, численность сухопутных сил удвоилась и достигла трех миллионов человек.
В НАТО приняли Турцию и Грецию. Сформировали Объединенные вооруженные силы. К началу корейской войны блок имел четырнадцать «недоукомплектованных и плохо оснащенных дивизий» – по оценке российских историков (Военно-исторический журнал. 2007. № 9). Среди них всего две американские. А к концу войны в Европе расквартировали шесть американских дивизий. Войска НАТО были полностью укомплектованы и оснащены для ведения боевых действий.
При Вышинском в 1952 году дипломатам передали высотную новостройку на Смоленской площади, где они располагаются и поныне.
Министр приноравливался к графику Сталина, поэтому рабочий день Вышинского начинался в одиннадцать утра, а заканчивался в четыре-пять утра следующего дня. Совещания проходили ночью, когда люди мало что соображали. Громыко на здоровье не жаловался и выдерживал тяжелый ритм. И не менее тяжелый характер министра.
Сам Вышинский был исключительно работоспособен. К тому же он смертельно боялся отсутствовать на рабочем месте – вдруг понадобится Сталину. Существовал такой порядок: если звонит вождь, всем полагалось немедленно покинуть кабинет министра. Несколько раз он звонил во время заседаний коллегии МИД. Вышинский неизменно вставал и говорил:
– Здравствуйте, товарищ Сталин.
Члены коллегии немедленно вскакивали со своих мест и бросались к двери, чтобы оставить министра одного. Но дверь узкая, сразу все выйти не могли. Тому, кто выходил последним, Вышинский своим прокурорским голосом потом говорил:
– Я замечаю, что, когда я говорю с товарищем Сталиным, вы стремитесь задержаться в кабинете.
Дипломатов учили основному правилу: не высовывайся! Главное – исполнительность и никакой инициативы. И атмосфера абсолютной секретности. Молодой тогда дипломат Всеволод Дмитриевич Ежов рассказывал мне, как ему в руки попала бумага, полученная дипломатической почтой из Праги: «Из дневника посла СССР в Чехословакии. Запись беседы со шведским послом». Вся запись состояла буквально из одной строчки: «Сегодня во время прогулки на улице я встретил шведского посла. Мы поздоровались и разошлись». Ежов удивленно поинтересовался у старшего коллеги:
– А зачем он это сообщает?
– На всякий случай.
– А зачем гриф «секретно»?
– Так положено. Бумажке грош цена, а если ее ветром на улицу выдует, лучше сам за ней бросайся – посадят.
Сотрудников министерства предупреждали: о работе ни с кем не говорить, ни с родными, ни с друзьями. Да они и без таких предостережений чувствовали, что дипломатическая служба – дело весьма опасное.
