Ее удерживала только рука Латуты от того, чтобы сорваться на бег с позорным криком. Простодушная селянская девка так крепко обхватывала ее ладонь и столько тепла было в этом простом жесте, что тьма немного, но отступала. Они вырвались из тумана неожиданно, вот он был и ррраз — чистота, даже воздух как-то посвежел, пусть и находились они в том же лесу, что и раньше.
Девушки прошли еще немного, стараясь отдалиться от ненавистного тумана и тяжело опустились на поляне, с трудом переводя дыхание. Люта подтянула ноги к себе и уткнулась носом в колени. Ее бил озноб, а страх все никак не проходил. Он бился птицей в груди, расширяясь, разбухая, словно краюха хлеба в молоке.
«Теперь они достанут меня, теперь им никто не помешает, Гату нет, волколака и того не дозовешься, а Латутка того и гляди сама богу душу отдаст. Не отыскать мне камня, ежели мертвой буду».
Люта с какой-то обреченностью зажмурилась, а после раскрыла глаза и взглянула на подругу. Та хоть и была измучена, да волновалась больше не о себе. Она смотрела на Люту с заботой, теплотой, которую и от отца-то девушка редко видала.
— Ну чаво ты, ведьмочка, найдем своих-то, отыщем и каменюку вашу достанем. Оно ж все поправимо, ежели вместе.
— Ага, — только и смогла выдавить из себя Люта. Глаза защипало, она часто и быстро задышала, сморгнула пелену слез и кинулась к Латуте, обнимая ту за шею.
— Прости меня, Латуточка, прости, родненькая. Да только помощь мне нужна, силы мне нужны, слышишь, я верну тебя, верну, милая, обещаю!
Латута не успела и слова молвить, как точный росчерк кинжала прочертил красную полосу по ее шее. Ошалелым взглядом Латута посмотрела вниз на сбегающие алые дорожки, а после в черные глаза той, которую называла подругой. Еще один взмах и следующая полоса пришлась на грудь.
Взмах — живот.
Взмах — ноги.
Взмах, взмах, взмах!
Люта полосовала ее, будто пыталась вырезать что-то одной ей ведомое. Она вся вымазалась в крови Латуты, работая настолько быстро насколько возможно, стремясь закончить до наступления темноты. Она знала, — опустится тьма и пролитая кровь привлечет всю нечисть, что выползет из своих нор.
Последний стежок, что она сделала иглой, связывая нитью кожу не Латуты, но существа, что послужит ей защитой, а связь крепкая, которая образовалась между ней и подругой, только в прок пойдет. Девушка работала быстро, точно, стараясь не думать, ведь плакать можно потом. Изредка она останавливалась, гладила существо по голове и только повторяла: «Верну тебя, слышишь, милая, верну обязательно».
Тьма упала с небес неожиданно, но успела Люта в срок, простерла руки над телом, гортанные страшные слова сорвались с губ, вплетаясь в силу, что саму душу вытягивала, меняла так как одной ей угодно. Покуда слова последние сказаны не были, не шевелилась Люта, не смотрела по сторонам, а нечисть не спала, обступала со всех сторон, повизгивая, покрикивая в предвкушении пира.
Омут тёмных вод избави,
Разорви душевных цепи,
Оглянись на переправе!
Сделай шаг на мёртвых степи.
Вырви силу этой плоти,
Дай мне вожжи этой жизни!
Камнем стань на повороте,
Сила крови сей прокисни.
Позабудь о силе ветра!
Выкинь прочь заботы детства!
Зачерпни землицы недра,
Привыкай к её соседству.
Крик пронзит небес границу,
Расплескает черну силу,
Не видать тебе гробницу!
Не снискать себе могилу!
Будешь мне служить отныне,
Рвать моих врагов ты станешь,
Хоть в болотах, хоть пустыне,
Всех и каждого достанешь.
Встань рожденная из крови!
Распахни голодны очи.
Все лови на полуслове,
Ты на страже вечной ночи!
Когда умертвие шевельнулось и заворочалось, вставая, отряхиваясь и урча от просыпающегося голода, Люта, не теряя времени, запрыгнула сверху созданной ею твари и что есть сил вцепилась в загривок.
— Прочь отсюда! — крикнула она на нечисть. Ей вторил рык умертвия. Оно сорвалось с места по первому же приказу, устремляясь от сгрудившейся кишащей массы, топча ее, разрывая в клочья, ежели попадалась на пути.
К ним тянулись полупрозрачные тощие костлявые руки. Мертвенно бледные губы шептали проклятия, суля страшную погибель, кары и муки. Ведьма лишь огрызалась, тыча ножом направо и налево. Умертвие то и дело хватало, до кого удавалось дотянуться на ходу, в миг разрывая на части. Вот кикимора зазевалась и лишилась руки. С воем застыла, свистящим голосом призывая остальных гнать жрицу прочь. По кочкам скакали игоши, безрукие, безногие существа похожие ни то на уродливых младенцев, ни то на личинок какого-то исполинского насекомого. Их челюсти хищно клацали в предвкушении живой крови, но умертвие мчалось, не разбирая дороги и сминая тех, кто попадался на пути. Жрица вдруг поняла, что страх отступил. Она мчалась на спине монстра, который служил ей. Она увлекала за собой погоню, не боясь, что настигнут. Даже наоборот! Ей хотелось, чтобы их догнали! Дать бой, опрокинуть скулящую от ужаса нечисть… Чтобы кромсать и брать… Черпать полными пригоршнями нечеловеческую силу, коя плескалась словно море, у которого нет берегов и хозяина. Люта скакала сквозь туман, ощущая, что только теперь стала свободной. Её взгляд горел почище огней морского маяка.
