Волколак что-то пробубнил в ответ, но девушка его уже не услышала, отошел далеко. Гату вернулся, когда костер сладко почмокивал горящими поленьями, разгоняя подступивший мрак. Над огнем испуская пар покачивался котелок с водой. Латута дремала, привалившись щекой к плечу Люты. Жрица поначалу было осерчала на это. Мало того, что девица была дюже тяжелой, так еще и позволяла себе лишнее. Но, посидев, так и не решилась ее оттолкнуть. Спокойнее что ли стало от тепла доброй деревенской болтушки.
Волколак, помаявшись от скуки, отправился гонять в ночи зайцев. Оставшись наедине с белоглазым, ведьма немного напряглась. Оба молчали. Обстановка вроде бы располагала к беседе, сон никак не шел, но о чем можно говорить с тем, чьих родичей ты удерживаешь силой?
— Как ты узнал про Ягиню? — решилась наконец Люта.
— Что именно? — помедлив, ответил Гату, словно не сразу сообразив, что обращаются именно к нему.
— Ты спрашивал, чему она меня учила, кроме как убивать.
— Это не было вопросом, — после недолгой паузы откликнулся чудь. — И так вижу, что ничему.
Люта лишь на миг захотела огрызнуться, поскольку чудь привычно не ответил на вопрос, но сказывалась усталость.
— Так как ты узнал, что я у нее училась, Гату?
Чудь поднял на девушку свои жуткие глаза. В них отразилась тоска и какое-то новое чувство. Но что это?
«Словно отец смотрит», — промелькнуло в мыслях Люты.
— Ты не первая, кого она отправила за Ангатиром, — ответил белоглазый, когда Люта уж отчаялась что-либо услышать. — Я встречал иных ее учеников. Вы по-особенному пахнете. И, конечно, сила. У каждого она была своя, но я чую касание Ягини. Она заносит червоточины в ваши сердца.
— И много их… было?
— Порядком, — кивнул Гату. — Таких, чтоб моих жен пленили встречаю впервые.
Люта прикусила язык, не зная, что сказать.
— Я дала клятву и могу повторить ее вновь. Им ничего не угрожает. Моя ворожба сойдет, как только ты отдашь камень. Мне… правда жаль, что пришлось так поступить. Но у меня нет иного пути. Нет выхода. Это ты живая легенда, бродящая по лесам и горам от Озерного края до Гостеприимного моря. А я простая девушка, которая попала в беду.
— Не пытайся мне ничего объяснить, — покачал головой Гату. — Мы не станем от этого друзьями. Каждый сделает то, что должно. Коль встала на путь зла, иди, не сворачивая, иначе будет еще хуже, чем прежде.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — заносчиво прошипела Люта и, грубо сбросив с плеча охнувшую Латуту, отвернулась. — Хватит лясы точить, спать давно пора.
Чудь промолчал.
До охотничьей сторожки не так и далече было, да только Люта все одно умаялась. Не столько тряска в повозке, сколько осуждающий взгляд белых глаз не давал ей покоя. Уж посмотрите-ка на него, друзьями они не станут. Больно надо! Нет друзей у нее, есть союзники, да как Ягиня завещала — с клятвой данной на крови. Жаль легче от таких убеждений не становилось. Казалось, укоряет белоглазый ее за все и ни за что разом. Вроде только водицы попила и тут же на гляделки эти наткнулась и вина наваливается удушливая. Сходила до ветру, вернулась и вновь буравит глазищами своими, следит значит, — а ну как вытворит ведьма чего. Каши наварила, травок чуть для аромата добавила, все, не ест ничего, хоть ты тресни, подойдет, только если первым кто отведает. И молчит, разве что на вопрос ответит, али поругает опять за незнание. А за что такая немилость? За жен что ли? Так им-то сейчас хорошо, лежат в землице, отдыхают, а Люте приходится Латуткину дребедень выслушивать и под неусыпным надзором заверять себя, что все верно делается. А верно ли?
В те времена, казалось бы, не такие уж далекие, а все же прошедшие, когда с Ягиней день-деньской она проводила в учебе да разговорах, хотелось бросить все. Очередное понукание, или удар по рукам хлесткой плетью за ошибку, или пощечина за неосторожно сказанное слово вынуждали спрашивать себя: а зачем все это? «Ради того, чтобы вернуть утраченное», — отвечала самой себе Люта. «Но вернется ли оно?» — ехидно спрашивал тот самый голос, что вовремя одергивал, да совесть пробуждал не ко времени уснувшую. И тут Люта молчала. Потому что, если задать этот вопрос Ягине, опять получишь болезненный тычок, а то и еще одну ночь бессонную в приготовлениях колдовского варева или заучивания черных ритуалов. А уж как руки болели после выписывания закорючек на земле, для тех самых ритуалов. Руны противные долго еще в страшных снах восставали. И все же Люта продолжала свое обучение, а после и путь. Не для себя, для Глиски, для отца и для Милослава. Так она говорила себе.
По словам белоглазого до сторожки всего ничего оставалось, совсем в этом уверились они, когда стрела просвистела чуть ли ни перед самым носом волколака. Подпрыгнул серый, тут же метнулся назад, порыкивает, хоть и в человечьем обличии шел, глазами так и рыщет, и нос смешно дергается.
— Так, — Гату спрыгнул с облучка, разогнувшись во весь не малый рост. — Плохо нанимателя встречаете, охотники. Или вы не охотники никакие, а лихой люд?
