Ангел с черным крылом полностью

– Спасибо вы скажете мисс Льюис, когда она выздоровеет. Если она выздоровеет. А пока… Идите и постарайтесь соответствовать той характеристике, которую она вам дала.

Уна дала себе слово во что бы то ни стало навестить Дрю после окончания работы в отделении. Она подождала, пока все разойдутся, и заторопилась к инфекционному корпусу. Здесь горел тусклый, приглушенный свет. Ночная медсестра бегала от койки к койке, не обращая на Уну никакого внимания. Койка Дрю стояла в самом углу, на большом расстоянии от других. Уна подвинула стул, села и взяла Дрю за руку. Дрю слегка застонала, но не проснулась. Кожа ее ладоней была горячей и липкой. Над воротом пропитанной потом ночной рубашки была видна яркая красная сыпь.

Весь день Уна держалась из последних сил. Но сейчас губы ее задрожали, и она почувствовала, что вот-вот расплачется. Но она жила по определенным правилам. Правило номер три: не плачь. Правило номер семнадцать: никогда не показывай слабость. С усилием Уна все же сдержала рыдания.

Уна не виновата в том, что Дрю заболела. Тиф, холера, оспа – хоть Бельвью и не чумной госпиталь, у персонала всегда есть риск заражения, в том числе и у медсестер. Тогда почему же ее гложет чувство вины?

Уна сжала ладонь Дрю, убрала мокрые от пота волосы со лба и пообещала прийти завтра снова.

– Я все исправлю, – шепнула Уна перед тем, как заторопиться к двери, – что-нибудь придумаю. Обязательно.

Следующая неделя была чередой бесконечных изматывающих дней и бессонных ночей, казавшихся адской вечностью. И только теперь Уна поняла, каким же радостным и умиротворяющим было для нее соседство с Дрю. Она так скучала по ее живой улыбке, которой неизменно начинался каждый день. И по задушевным разговорам перед сном за чашкой молока с медом. И даже по их вечерним бдениям над книгами и бесконечной трескотне.

Сестра Хэтфилд снова следила за каждым шагом Уны: то простыни заправлены неровно, то смесь для горчичников слишком густая, то бульон слишком жидкий.

Теперь, когда Дрю тяжело заболела, а Эдвин уехал в Филадельфию на симпозиум, Уна вдруг ощутила нечто абсолютно доселе ей неведомое. Одиночество. Оно скреблось где-то в глубине души, словно застрявший в горле кусок сухаря. Только сухарик можно откашлять или проглотить с водой. А вот от чувства одиночества избавиться не удавалось никак. Странно. Она же годами жила одна, без родственников и близких подруг. Так почему же сейчас ей было так неуютно?

В довершение всего мужчине с пулевым ранением, который вроде шел на поправку, становилось с каждым днем все хуже и хуже. Рана загноилась, его постоянно тошнило – даже от воды, и ему приходилось делать клизмы с питательными и обезболивающими растворами. Доктор Пингри, однако, продолжал настаивать на том, что состояние пациента стабильное и шансы на выздоровление высоки. Вместо компрессов с дезинфицирующими растворами он велел не делать на рану никаких компрессов вообще. Дескать, она сама перестанет гноиться, подсохнет и заживет.

Мужчина, который был настоящим громилой при поступлении, превратился в скелет с тоненькими как спички руками и ногами, и проступающими под кожей ребрами. Даже подобострастный доктор Аллен робко предложил применить дезинфицирующие препараты. Но доктор Пингри был непреклонен. Он утверждал, что ухудшение состояния пациента объясняется плохим проветриванием. При этом он всегда косился на Уну и громко разъяснял, что в воздухе остаются опасные запахи и испарения.

Когда Эдвин, наконец, вернулся с симпозиума в Филадельфии и присоединился к утренним обходам, он побледнел, увидев, в каком ужасном состоянии находится пациент.

– А вы пробовали промыть рану раствором карболовой кислоты?

– Нет-нет, оставить ее на открытом воздухе – вот лучшее решение, – беспечно ответил доктор Пингри, позевывая. – Сама затянется и пройдет.

На лицо Эдвина вернулась краска.

– Открытый воздух? Но это же абсурд! У него будет заражение крови! Если еще не… – Эдвин осекся и посмотрел на доктора Аллена, явно ища поддержки. Но тот только слегка пожал плечами.

– Мне что, напомнить вам, кто тут главный, Вестервельт? Что-то вы много себе позволяете после симпозиума. Вы у нас теперь главный охотник за микробами?

С этими словами доктор Пингри указал на небольшое пятнышко на полу:

– Ой, вон, смотрите, бацилла! Ну-ка, ловите ее!

Доктор Пингри расхохотался и перешел к следующему пациенту. Эдвин тяжело вздохнул, скрипнул зубами и последовал за доктором Пингри, украдкой взглянув на Уну. В этот миг во взгляде его читалась нежность, но и гнев тоже.

Вечером того же дня мужчина умер.

Омывая его тело в последний раз, Уна неустанно повторяла себе, что он был ей абсолютно чужой. Ну, одним громилой из Бауэри меньше – что с того? По крайней мере, именно так, похоже, и рассуждает доктор Пингри. И что с того, что он оставил вдовой жену и без отца маленькую дочурку, которые навещали его каждый вечер? Уна живо представила себе, как они поднимаются по лестнице, так надеясь на то, что ему лучше. А потом, убитые горем, бредут в морг…