Утром, после пробежки, и холодного душа, я одела строгий, чёрный костюм с алой блузкой, алые сапожки, и спустилась вниз.
Макс так и не приехал, а я забрала пакет из мастерской, и поехала в издательство.
Ради такого дела, проучить Архангельцева, я встала пораньше, и оказалась в редакции, когда ещё никого не было.
Клей был прозрачный, и я с иезуитским видом нарисовала сердечко на стуле, измазала спинку, потом вынула из пакета бутылки с разведёнными в них макаронами, и вылила всё ему в ящики.
Негодяй! Думает, со мной легко справиться?
Заметая следы, я собрала бутылки, потом подумала, и намазала ещё и пол.
Закончив, я прыгнула в лифт, и отправилась завтракать в ближайшее кафе.
- Что вам, девушка? – спросила официантка.
- Фруктовый салатик, кофе, и пирожное, - сказала я, и откинулась на спинку стула.
Я была в предвкушении пакости, и с довольным видом отметила, что Никита входит в редакцию.
Официантка принесла кофе, кусок шоколадного торта, и салат с ананасами.
С удовольствием позавтракав, я расплатилась по счёту, и выскочила на улицу. Поёжившись от холодного ветра, юркнула в машину, и поехала в Химки.
Задумчиво постукивая пальцами по рулю, я выехала на автостраду, и прибавила скорости.
Покручивая барабанчик на магнитоле, я поймала « Ретро », и в салоне зазвучал мой любимый хит из прошлого. « У леса, на опушке, жила зима в избушке. Она снежки солила в
берёзовой кадушке... » И я прибавила звук.
Я обожаю пение Эдуарда Хиля, и настроение у меня сразу же поднялось.
Припарковавшись, я заперла машину, и застучала каблуками по
мостовой. Вошла в затрапезное парадное, вызвала лифт, и поднялась на четвёртый этаж.
Лифт уехал, а я остановилась около одной из дверей, и нажала миндалиной на звонок.
Минуту я стояла около двери, а потом услышала голос:
- Кто там?
Голос был старческий, и я решила не травмировать старушку.
- Добрый день. Скажите, пожалуйста, Виринея Дмитриевна дома?
- Нет её, и не будет, - ответили из-за двери, - а ты кто? Она и тебя надула? – и дверь распахнулась.
На пороге стояла старуха лет шестидесяти, но вот вид её...
Она походила на уголовницу. Худая, с татуировкой, и выбитыми зубами.
- И тебя эта лярва нагрела? – хриплым голосом осведомилась старуха, обнажая жёлтые, редкие зубы.
- Да, - осторожно сказала я, - я её ищу.
- Не ищи, - улыбнулась старуха, - она сюда не придёт. Возомнила себя королевой, а, как в бараке унижалась, забыла. Забыла, как Марфа её от этих лесбиянок отбила, - старуха выплюнула на пол шелуху от семечки.
- Кто такая Марфа? – спросила я.
- Я, - хмыкнула старуха, - будем знакомы, Марфа Иванчук.
- Очень приятно, Эвива Миленич, - представилась я.
- Проходи, - кивнула Марфа, и пошла внутрь квартиры, а я двинулась за ней.
Марфа уселась на продавленную софу, вытащила откуда-то пачку, на которой было написано « Прима », заглянула внутрь, и смяла пустую пачку.
Я стушевалась, вынула из кармана « Парламент », и открыла пачку. Марфа вытянула сигаретку, и я дала ей прикурить.
- Закуривай, - кивнула она мне, - под сигарету разговор лучше пойдёт, - и я щёлкнула зажигалкой.
- Сколько? – спросила Марфа.
- Что – сколько? – не поняла я.
- На сколько косарей она тебя надула?
- На сто, - опрометчиво сказала я, а Марфа от неожиданности закашлялась.
- Вот лярва! Она же раньше больше десяти кусков не брала!
Слушай меня сюда, дура! – пригнулась Марфа, - ты хреновину-то не пори! В тюрьму захотела? Мне Вирка всё рассказала!
- Что рассказала? – насторожилась я, и у Марфы вытянулось лицо.
- Ты чего задумала? – прищурилась она, - думаешь, я совсем дура, и ничего не понимаю? Пришла, чтобы прикончить меня? Решила выяснить, что я знаю, а сама в куртке ствол спрятала? Учти, Вирка умная, она за меня отомстит. И верная.
- Вы, вероятно, не так поняли, - промямлила я, - наверное, надо сказать правду. Виринея мертва.
- Чего? – Марфа посинела, - ты чего ляпнула? Это ты её? – и с грозным видом встала.