Около алтаря в настороженных позах замерли еще трое, не похожие на остальных. Даже беглого взгляда достаточно было для того, чтобы убедиться в том, что это люди. Причем все трое настолько отличались внешностью и настолько удивительно (и даже в какой-то степени нелепо) смотрелись рядом, что невольно притягивали к себе внимание.
Один был невысокий, смуглый, черноглазый, с гладко выбритым лицом и маленькими изящными руками, сжимающими кривой в форме полумесяца меч. Его яркие восточные одежды в полумраке отсвечивали алым, словно оперенье экзотической птицы.
«Арабский шейх!» - догадался я, с интересом скользя глазами по изящной, словно фарфоровая статуэтка, миниатюрной фигуре араба. И тут же перевел взгляд на другого – он заинтересовал меня куда больше.
Это был детина огромного роста, я отродясь не видел таких гигантов – широколицый и голубоглазый с длинными золотисто-русыми волосами и аккуратно подстриженной клинышком русой бородой. Одет он был богато, но уж очень необычно – длинный, почти до колен расшитый золотом кафтан, украшенный алой бахромой пояс и такой же алый короткий плащ, сколотый на груди медной брошью. Клинок его был широким и коротким, как и вся его узловатая лапа-ручища.
«О, да это скиф какой-то!» - подумал я, вспомнив недавно услышанное от моего друга незнакомое слово.
Ну, а третий – третий вообще был что-то из ряда вон выходящее!.. Невысокий, поджарый, словно молодой олень на выгоне, с узким, смуглым аж до красноты лицом – он был красив какой-то особенной, дикой, первозданной, почти непорочной красотой, словно одно из незнакомых явлений незнакомого мира, внезапно открывшееся моим любопытным глазам. А, впрочем, так, должно быть оно и было. «Новый Свет», - вот что сказал об этой стране мой друг – четвертая сторона света, о которой пока что знают только маги и ангелы.
Герцог Лотарингский сильно побледнел – он попытался поймать глазами взгляд моего друга, но тот отвернулся. Его высочество вздохнул, как пловец перед прыжком в воду, расправил плечи и, гордо вскинув свою красивую голову, занял свое место между скифом и азиатом.
Дрие остановился с противоположной стороны алтаря.
Вот так вот – четыре апостола и пастырь новой веры.
А я? Где мое место?
Словно угадав мои мысли, граф легонько тронул меня за руку.
- Станьте сюда, Горуа, перед камнем – нужно же кому-то держать мой плащ и меч. Ванда не будет возражать. Правда, милая?
Он насмешливо прищурился, мадам выразительно фыркнула.
Великий магистр сбросил мне на руки свой белоснежный плащ. Сегодня он был в черном – черная кружевная рубашка, украшенная бриллиантами, узкая в талии, с неимоверно расширенными книзу рукавами, и узкие черные брюки из неизвестной мне мягкой эластичной ткани, плотно, словно вторая кожа, обхватывающие его изящные ноги и бедра. Его грудь была полностью обнажена – так, что печать ангела сразу бросалась в глаза. Она горела, она мерцала под сердцем, нежно переливаясь голубыми огоньками, словно на груди великого магистра подрагивала своими прозрачными крылышками сапфировая бабочка.
Его красота ошеломляла, ослепляла и завораживала. Сегодня, в эту ночь она была тем магнитом, который легко притягивал к себе не только людские сердца, но и планеты.
«Вот почему луна светит сегодня так ярко, - подумал я. – Она просто, как глупая желтая мошка, угодила в тенета его чарующей улыбки».
В одно мгновение я словно собственной кожей почувствовал, как вздрогнули и затрепетали сердца пятерых стоящих у алтаря мужчин. И скиф, и краснокожий, впервые увидевшие графа, вздрогнули так, словно под ногти им загнали иголки. Краснокожий встряхнул головой и медленно, непослушным от восхищения голосом пробормотал что-то на своем языке – «Маниту, о, Маниту!». Должно быть, так звучит у них имя бога. Скиф ничего не сказал, но из глаз его упрямой огненной волной брызнул такой восторг, что у меня комок встал в горле.
Глаза маленького азиата грустно мерцали в темноте – он приложил руку к глазам и к сердцу, приветствуя великого магистра, как хорошо знакомого и любимого друга.
Даже Дрие смотрел сейчас на него несколько иначе: он безоговорочно склонял голову перед красотой и величием нового бога, признавая его право быть в первую очередь богом, а потом уже всем остальным.
И только лицо его высочества было мрачным – сейчас он словно заново переживал свое решение, свой выбор, свою безнадежную и слепую страсть, свое предательство.
Где-то далеко над рекой невидимые колокола пропели полночь, и в то же мгновение широкий золотой луч луны, словно достигнув определенной точки в пространстве и времени, ударил прямо в центр черного алтаря. Камень, будто на глазах превратился в простертую к небу золотую ладонь - гигантскую ладонь пробудившегося от векового сна, древнего, как сама земля, каменного бога.
- Грэдо, верто, аль миро! – простерши руки к небу, громким, словно удар набата, голосом выкрикнула Ванда и кивнула графу:
- Поднимайтесь, монсеньор – вам пора.
Великий магистр медленно поднялся по вырубленным в камне ступеням на алтарь и застыл в центре, подняв к небу свои соперничающие со звездами глаза.
