Кровь из губ великого магистра хлынула густой черной волной, заливая комнату. Кровь сочилась из пылающей на его груди звезды, и рубашка его горела и плавилась, скользя по телу раскаленными пальцами. Нечеловеческая боль, вспыхнув в его глазах, невидимой волной прокатилась по телу – он упал на пол, попытался встать и снова упал, забившись, словно сметенная ураганом чайка… Из груди его вырвался раздирающий душу стон.
- Прекратите! Вы не смеете! – обезумев от отчаяния, я стиснул ку-лаки и бросился на Ванду, но уже через мгновение, отброшенный мощным порывом невидимого ветра, корчился от боли в углу – меня с размаху швырнуло несколько раз о стену, ударив затылком о мраморную перегородку.
Высоко держа над головой камень, Ванда вошла в комнату. Следом за ней вошли Дрие и герцог – оба смертельно бледные и словно слегка растерянные – видимо, ни тот, ни другой не ожидали столь быстрого и столь убийственного эффекта. За ними маячило несколько уже знакомых мне фигур в черных капюшонах.
В одно мгновение комната наполнилась людьми и светом. В считанные секунды покои графа Монсегюр превратились в раскаленную от боли пыточную камеру.
- Вот и все, Александр, - стоя над великим магистром, Ванда держала над ним кристалл, черные лучи которого, образуя один непрерывный, ослепительно яркий и острый, как стрела, луч с пылающей на груди графа звездой, словно по ниточке, вытягивали жизнь из его прекрасного тела. – Я тебя предупреждала, но ты не прислушался. А, значит, пришло время познакомить тебя с черным кристаллом.
Граф запрокинул голову, глядя на Ванду – сквозь непереносимую боль в его глазах светилась… Нет, вовсе не ненависть, и, уж конечно, не сожаление или раскаяние. Это была грустная насмешка – над ней, над миром, над теми, кто считал себя вправе управлять этим миром. И – над самим собою.
Не князь и не пешка –
Над богом насмешка.
Пусть краток мой век,
Но я – человек.
Он прошептал это очень тихо, но отчетливо, из последних сил выговаривая, чеканя каждое слово – вместе с толчком крови, вместе с бешеным пульсом пылающего на его груди знака ангела.
- Японская поэзия? – жестко усмехнулась Ванда, поднеся кристалл почти к самому лицу магистра.
- Нет, - на лбу его и на висках четко обозначились голубые кресты стонущих и рвущихся на части переплетений-вен. – Просто стихи. Могу прочесть Шекспира, но он родиться только через триста лет.
- Родится? – голос Ванды на мгновение дрогнул.
- Непременно, милая, непременно, - слетела с губ моего друга розовая бабочка кровавой насмешки-улыбки.
- Прекратите! – за спиной женщины бесшумно возник герцог; тяжело дыша, он во все глаза смотрел на умирающего у его ног юного бога. – Вы его погубите, Ванда. Немедленно прекратите!
- Прочь! – не оборачиваясь, мадам сделала легкий пасс рукой, и его высочество с силой швырнуло о двери, как ураган щепку. – Не вмешивайтесь, когда вас не просят, принц.
Погрузив руку в залитые кровью, спутанные волосы графа, она прошептала ему в лицо:
- Покорись, Александр. Зачем ты делаешь ЭТО с собой – ради чего и ради кого? Ради тех людишек, которые загаживают этот мир войнами и дурными болезнями? Или ради тех подонков, которые в далеком будущем будут сбрасывать бомбы на беззащитную землю?.. А, может быть, ради влюбленных глаз своего юного героя, который даже в постели так ни разу и не осмелился сказать тебе «ты»?
Граф Монсегюр покачал головой.
- А ты, оказывается, дура, Ванда, - захлебываясь кровью, почти беззвучно прошептал он. – Ты так ничего и не поняла – наверное, именно потому, что с тобой мы никогда не были на «вы».
И он рассмеялся – кровь брызнула в лицо Ванде; она отшатнулась, с изумлением, почти с ужасом глядя на распростертого у ее ног – противника? Любовника? Бога?..
- Покорись, Монсегюр! Ты должен покориться.
И вдруг – кровь перестала идти. Комната вздрогнула, словно от легкого толчка незаметно подкравшегося землетрясения – и вместе с толчком тело графа еще раз несильно дернулось и замерло, вытянувшись в струну.
- Черт! – Ванда выронила кристалл и, быстро наклонившись над графом, приподняла пальцами его неподвижные веки. – Проклятие!.. Как такое могло случиться?..
Клянусь, я в жизни не видел ее такой удивленной и растерянной.
- Что с ним? – голос Дрие дрогнул; на подкосившихся ногах он подошел и стал на колени рядом с Вандой.
- Он умер? – безжизненно прошептал из своего угла герцог.
- Нет!!! – закричал я, порываясь подняться на ноги.
Голова гудела и кружилась – я поднялся и снова упал.
- Ублюдки, сволочи, убийцы!.. Что вы с ним сделали?
Ванда мрачно сдвинула брови.
- Заткните щенка, падре Стефан, - даже не взглянув в мою сторону, кивнула она Дрие.
Тот встал и подошел ко мне.
- Не нужно так кричать, юноша, - удар сапогом в живот заставил меня замереть от дикой боли. – А тем более не нужно бросаться нехорошими словами.
Еще один удар в лицо – и я захлебнулся кровью.
Как ни в чем не бывало, отец Стефан снова наклонился над магистром.
- Что с ним, мадам?.. Он – жив?
Ванда подняла голову: безмерное удивление в ее глазах боролось с таким же безмерным восхищением.
- Он…он ушел от нас. Просто взял и ушел.
