В ту ночь он долго лежал у меня на груди, расплескав свои изумительные волосы по моим плечам. Он был нежен – душераздирающе, убийственно, до боли нежен. Он гладил мои волосы, легонько, кончиками пальцев касался моих ресниц, губ, бровей… Он смотрел на меня с такой любовью и такой тоской, будто бы заранее переживал близкую разлуку.
Мне вдруг сделалось страшно – будто бы ледяной ветер, ворвавшись в окно, опалил своим дыханием нежный вишневый цвет. Я задрожал всем телом, чувствуя, как под кожу вонзаются миллионы безжалостно -тревожных иголок.
- Холодно, mon chere? – тихонько спросил он. – Закрыть окно?
- Нет-нет, не вставайте! – я порывисто и крепко прижал его к себе так, что мои губы оказались на волосок от тайны его губ, и прошептал, жадно вдыхая его дыхание:
- Не бросайте меня, Александр!
Он задрожал – внезапно и сильно, словно моя дрожь передалась ему. В глазах его, расколов чарующую черноту его вишен-зрачков, вспыхнули ледяные осколки боли.
- Что за глупости вы говорите, Горуа? – сказал он хрипло и попытался отстраниться, но я не отпустил его.
Он приложил усилие, он не шутил, он действительно хотел отстраниться, вырваться, убежать от ответа – страшного ответа на мой безжалостный вопрос. Но я напрягся, я собрал все мои силы – силы, которые давала мне кровь ангела, и мои собственные, одному богу ведомые силы, и я - удержал его.
- Обещайте, Александр. Обещайте, что никогда меня не оставите!
На секунду в его глазах мелькнуло изумление – он покосился на плотное кольцо моих рук, на которых жгутами вздулись мышцы и вены.
- Ох, mon chere, mon chere, что вы со мной делаете, - прошептал он с таким надрывом, будто мои вздувшиеся вены были его венами – теми, что опоясывали его сердце, которое сейчас трепетало и билось так близко от моего сердца.
- Обещайте, умоляю. Я…я не знаю, что будет, если я потеряю вас.
И вдруг всхлипнул, прижался своими горячими губами к тому месту на моей руке, где от усилий лопнула кожа, и – стал любить меня… Любить внезапно, безумно, неистово. Так на сонный полуночный берег внезапно обрушивается цунами, сметая все на своем пути – так и на меня обрушились волны его фантастической, убийственной для смертного, ведомой только ангелам, да ледяному сиянию далеких звезд, неземной страсти.
Нас подхватило и понесло ураганом куда-то между безднами. Он яростно сплетал мои руки со своими, раскинув их по форме креста. Его волосы трепетали на моей груди, словно черное пламя. Его губы то и дело роняли раскаленные поцелуи на мои губы – наверное, именно так погибали звезды в объятиях космического абсолюта.
«Да ведь он же сейчас просто не контролирует себя! – понял я, наконец. – Сейчас он такой, каким сотворили его Вездесущие!.. Вот она, значит, какова – любовь ангела…»
…Я пришел в себя от его рыданий. Он плакал, сидя на полу у окна и уткнувшись лицом в колени – плакал страшно и горько, безумно, не сдерживаясь. Никогда еще, даже после смерти Мари, я не видел, чтобы он так убивался.
- О, господи, монсеньор! – скатившись с кровати, я в один миг оказался рядом с ним. – Я вас расстроил? Скажите! Я сделал что-нибудь не так?
Он вдруг перестал плакать и медленно поднял на меня глаза, которые от слез, как ни странно, сделались еще прекраснее, словно вышедшие из берегов черные озера.
- Глупый мальчишка… Ах, какой же вы еще глупый маленький мальчик! – он взял мое лицо в свои ладони и сказал тихо-тихо, так, будто сдувал с моей щеки ресницу:
- Я обещаю и клянусь вам: я никогда не покину вас и всегда буду с вами – даже, если нам придется расстаться. Я буду здесь ( он приложил руку к моему сердцу), и здесь (он приложил руку к моим глазам).
А потом наступил тот день и та ночь.
…Мы лежали у камина, утопая, словно в траве, в изумрудной зелени ковра. У меня кружилась голова, и стучали зубы от предчувствия близкой беды. А мой друг был спокоен и слегка отрешен. Он перебирал мои волосы, с улыбкой шепча на ухо: «Вы похожи на викинга, Горуа. Белокурого воина-викинга.»
- А вы…вы, - глотая слезы, хрипло отвечал я, - вы не похожи ни на кого. Ванда права – другого такого нет во Вселенной. Вы…
- Не нужно,mon chere, - он прижал палец к моим губам, - я знаю.
И мы пили кофе, и мы целовались, и я проливал кофе на его рубашку, обжигая пальцы о звезду на его груди, как бабочка в паутине, запутавшись пальцами в сонном вихре его волос.
А потом – потом вдруг его губы из сладких сделались солеными. И рубашка на его груди вспыхнула, словно факел.
- Александр, - в ужасе прошептал я и захлебнулся его кровью.
И мир рухнул и распался.
И все утонуло в его глазах – пространство и время, и раненая колючими звездами ночь за окнами, и мое испуганное лицо, и Ванда, стоящая в дверях с небольшим черным камнем в руке, сверкающим, словно глаз сатаны.
