Поворочавшись без толку с полчаса, я вышел на воздух. Над лесом зависла огромная желтая луна, почти что полная – такая, какою она бывает через несколько ночей после полнолуния. Она напоминала кусочек янтаря в черном колодце, и где-то в тягучих объятиях этого янтаря когда-то много тысяч лет назад умерла чудесная бабочка.
- Ошибаетесь, г-н Горуа. Она не умерла – она получила вечную жизнь.
От неожиданности я подскочил, как ужаленный. На высоком деревянном крыльце позади меня стоял Домиан.
- Вечно вы, маги, лезете в чужие мысли, - недовольно морщась, пробурчал я.
Домиан слегка смутился.
- Извините, так получилось – чисто интуитивно. Больше не буду. Послушайте, г-н Горуа…
- Ах, да какой я вам г-н!.. Смешно звучит. Меня так обычно называл отец, когда хотел за что-нибудь отругать или выпороть.
- Хорошо, - улыбнулся маг. Тогда разрешите, я буду называть вас просто «Горуа»?
- Нет-нет, только не так! Пожалуйста, нет! – с болью, поспешно воскликнул я.
Так имел право называть меня только монсеньор. Он говорил, что у меня очень красивая фамилия – гораздо красивее, чем имя. «Ваше « Горуа» похоже на нотный рисунок, она очень музыкальна», - улыбался он в ответ на мои вопросительные взгляды. Он и вправду произносил ее всегда, чуть растягивая буквы, словно пел – «Го-ру-а»…
Домиан понял и кивнул.
- Ну, что ж, тогда остается только одно – называть вас по имени. Вы не против?
Я не был против. Домиан сел рядом со мной на крыльцо и задумчиво потер руками подбородок.
- Послушайте, Вольдемар. Я буду с вами откровенен и рассчитываю на ответную откровенность. Среди здешних магов я – один из сильнейших, и завтра утром мать Эрика скорее всего назовет мое имя в числе тех, кто будет сопровождать вас на поиски монсеньора.
- Ну и что ж? Я догадывался об этом.
- И вы не имеете ничего против меня? – маг внимательно посмотрел мне в глаза; нет, он не читал мои мысли, он именно ждал моего ответа.
- А почему, собственно говоря, я должен быть против? – удивился я.
- Ну, - маг слегка замялся, но не отвел глаз. – Вы, наверное, уже поняли, что я люблю монсеньора.
- Тоже мне новость! – я фыркнул и невольно улыбнулся. – Его все любят. Он ведь инкуб.
- И вас это не смущает?
- Я привык, - пожал плечами я. – А что мне еще остается делать. Стоит его хоть раз кому-нибудь увидеть, как… Да вы и сами знаете, как это бывает. И нет значения – мужчина, женщина, юная девица, монах, король, девственница. Вон, Флер, бедняжка, и та все норовила поначалу меня укусить.
- Вы путаете любовь и вожделение, Вольдемар, - мягко положив руку мне на плечо, улыбнулся маг.
- Ну, знаете ли, - с чуть заметным лукавством посмотрел я на До-миана, - вожделение чаще всего сопутствует любви.
- Да, но вожделение не всегда означает любовь.
Я вспомнил отца Дрие. Уж в ком не было ни капли любви, так это в бывшем отце Стефане, великолепном рыцаре Святое Копье.
- Пожалуй, здесь вы правы, - согласился я.
- Я почему затеял этот разговор, - чуть покраснев, улыбнулся Домиан. – Когда люди идут вместе на смерть, между ними не должно иметься каких-либо личных счетов или претензий, которые отвлекали бы их и не давали делать общее дело. Люди, идущие вместе на смерть, не должны ненавидеть друг друга.
- Ах, боже мой! – я нашел в темноте руку молодого мага и крепко стиснул – так крепко, что тот едва заметно поморщился. – Клянусь вам, маг. У меня нет, и никогда не было к вам не просто ненависти, а даже какой-либо неприязни. Я не могу и не имею права запретить вам любить монсеньора, как не могу запретить смотреть на солнце. Ну что, вы удовлетворены?
На щеках Домиана мелькнул яркий румянец.
- Вполне, - он ответил на мое рукопожатие и не спешил убирать руку. – Пойдемте, я хочу вам показать кое-что. Кроме вас, этого никто не видел и, пожалуй, вы – единственный, кому я могу это показать.
Он повел меня в маленькую деревянную мастерскую за домом.
- Входите, Вольдемар, - он зажег свечи и сдернул белое покрывало со стоящей посреди комнаты статуи. – Последнее время я мало сплю по ночам и – вот результат моей бессонницы.
Я ахнул. Статуя…нет, не статуя. Это был граф Монсегюр, вырезанный в полный рост из какого-то светло-золотистого и теплого, как сама заря, дерева. Сходство было изумительным – каждая черта, каждый мускул словно бы дышали жизнью. Он был полностью обнажен, и сила его красоты даже сейчас, воссозданная, воплощенная в дереве, вонзалась в глаза, ласкала глаза, ослепляла и заставляла сердце зависать где-то на самом краю таинственной и прекрасной бездны, имя которой Совершенство и Вечность.
- Господи! – ахнул я и, с трудом преодолев столбняк, подошел ближе.
