На мгновение мне сделалось больно, очень больно – я, кажется, даже застонал. Было ощущение, что ее пальцы, будто стальная паутина, пробили мой череп, проникли глубоко внутрь и опутали мозг, пытаясь взять, выжать, высосать из него информацию. Перед глазами у меня словно раскрылись и закрылись двери – одни, вторые, третьи… Какой-то коридор, или коридоры… Низкие потолки, подвал. Сверху капает вода. Цепи, окна с решетками. Стоп-стоп!.. Кажется, что-то знакомое, или же мне это просто кажется?.. Лязгает металл, слышны стоны нечеловеческой боли, страданием пропитан воздух, и страдание повисло в воздухе. Но все это – где-то далеко, слишком далеко и отстраненно, все это нисколько не касается распятого навзничь на каменной плите ангела, не касается его растянутых цепями и стиснутых оковами рук и ног, не касается его запрокинутого, словно чаша плавающей кувшинки, лица… «Мой воин, мой возлюбленный, мой викинг, - струится по коридору вязкий туман внеземного шепота, так одна звезда шепчется с другой на расстоянии космических лет. – Я все равно с вами, что бы не случилось – я ваш. Я жду вас, mon chere».
Я открыл глаза. Я лежал на траве, а голова моя покоилась на коленях у Домиана. Зингарелла старательно брызгала мне в лицо водой, а капитан, стоя за ее спиной, тихонько сыпал проклятиями.
- Не кричите, мальчик, не надо, - цыганка поднесла мне к губам кружку ледяной воды. – Все уже закончилось.
Тут только я заметил, что я и вправду кричу, а точнее – скулю на одной пронзительной, высокой и жалобной ноте, а Флер, задрав голову к небу с первыми дорожками рассвета, усиленно мне помогает.
- Я понял, где это, - стуча зубами о кружку, пробормотал я: боли уже не было, но голова все еще звенела, и перед глазами плавали кровавые круги.
Из центра одного из таких кругов выплыло сосредоточенное лицо Эрики.
- Я тоже. Подвалы инквизиции. Я должна была догадаться. Лучшего места, которое блокировало бы всякую энергию, наверное, просто не существует в этом мире.
- Вы не поняли, - я оттолкнул Домиана, отстранил Зингареллу и встал. – Он звал меня. Монсеньор знает, что я за ним приду – он ждет меня.
- Значит, он все-таки ухитрился наметить для себя тропинку для возвращения. Это еще раз доказывает его силу. А маячком будешь ты, юноша. Ты укажешь ему путь. Возьми вот это – приложишь к звезде на его груди.
И она протянула мне какой-то невзрачного вида камешек.
- Что это?
- Глина, юноша. Обычная, наша, земная глина, из которой состоит эта планета, и из которой созданы мы, люди. То, откуда вышел наш мир и то, во что он когда-нибудь превратиться… Энергия Земли не такая уж сильная по сравнению с энергией других планет и светил, но эта частица энергии будет в твоих руках, юноша – руках того, кому принадлежит человеческое сердце монсеньора в груди ангела. Он тебя услышит, я уверена. Помимо капитана, с тобой отправятся Домиан и Зингарелла.
Собравшиеся на поляне маги заволновались – то здесь, то там послышались протестующие возгласы.
- Но, уважаемая Эрика! – Мадлен, бледная, как смерть, подорвалась с места. – Разве двух магов будет достаточно для того, чтобы проникнуть в крепость? Я тоже пойду, я многое знаю и умею.
- И я! – вскакивая, подхватила Марфа.
- И я! И я! – раздалось со всех сторон.
- А ну – цыц! Расшумелись, как сороки.
Мать Эрика взмахнула рукой, и все умолкли.
- Запомните, дорогие мои, - она обвела присутствующих своими холодными, невозмутимо-зелеными глазами, - то, что происходит сейчас – это не игра в благородство, а война. Жестокая война, безжалостная война. А граф Монсегюр – не просто красивый мужчина, который попал в беду, а Единственный, в руках кого сошлись, сплелись, соединились нити настоящего, прошлого и будущего. Помочь ему – значит помочь удержать этот мир на краю бездны. Я выбрала Домиана и Зингареллу потому, что каждый из них стоит доброй половины всех здесь присутствующих. Да-да, Мадлен, не хмурься, это так. А потому их двоих будет вполне достаточно. Все – собрание закончено, расходитесь. И помните: чем быстрее вы разойдетесь, тем дадите нам возможность быстрее приступить к делу. Домиан, Зингарелла, капитан и ты, юноша, подойдите ко мне.
Буквально через несколько минут поляна опустела – остались лишь мать Эрика и мы, четверо избранных.
