- Есть, - я с любопытством и опаской заглянул в его прекрасные глаза. – Что такое Петербург?
По лицу его пробежала тень, его губы цвета кровоточащей над башнями зари приоткрылись, и мне показалось, что он хочет сказать что –то бесконечно важное для нас обоих… В воздухе словно зазвенело что-то – то ли хрустально-чистая пауза его сомнений, то ли ветерок моего улетающего в бесконечность вопроса. Но он вздрогнул и быстро опустил голову, пряча глаза за мокрым шелком волос.
- Это город, - спокойно, ничего не выражающим голосом ответил он. – Очень красивый город. Самый прекрасный на земле город.
- А где он находится?
Великий магистр отвернулся к реке и тихонечко вздохнул.
- Он нигде не находится, юноша. Его просто не существует в при-роде. Пока. Его построят только через пять с половиной веков за тысячи лье отсюда.
- Вот как? – я был удивлен, но не так, чтобы очень – ведь я знал, с кем имею дело. – И вы… вы были там сегодня ночью? И потому у вас шла горлом кровь?.. Это что- то вроде расплаты за беспрепятственный проход между мирами, да?.. А простыни у вас красные для того, чтобы не видно было…
Он быстро обернулся – и его взгляд снова сделался холодным и жестким, как сталь его меча.
- На сегодня вопросов довольно. Ступайте к себе в комнату, я хочу побыть один.
Тихонько свистнув задремавшей было у самой воды Флер, он быстро, не глядя более на меня, пошел куда-то в сторону крепостных стен – там было что-то вроде небольшой часовни при замке, острый шпиль которой рвался ввысь, словно занесенный над землей клинок.
Я проводил его задумчивым взглядом. Интересно, что же все-таки он делал на том берегу? Не цветочки же собирал в самом деле?
Я постарался выяснить это на следующий же день, когда утром он опять разбудил меня не свет не заря, и мы снова отправились на реку. Было так же сыро, туманно и зябко.
Флер с разбегу бросилась в воду и поплыла, словно гигантская черная выдра. Мой г-н, оставив на берегу плащ и оружие, последовал за ней.
И вот тогда я решился. Я знал, что переплыть реку я не смогу даже в самом своем наифантастическом сне, а потому я с вечера присмотрел у берега большое полое внутри бревно и спрятал его в кустах. Едва только великий магистр с собакой достигли противоположного берега и скрылись в тумане, я быстренько спустил свое бревно в воду, лег на него животом и, усердно работая руками, направился на другой берег навстречу робко пробивающимся сквозь густую завесу тумана первым солнечным лучам.
Переплыв реку без особых проблем и спрятав бревно на берегу, я с головой окунулся в густой туман, который белой шапкой нависал над землей. Прямо передо мной за деревьями я с трудом разглядел какие-то каменные здания с решеткой и воротами. Тюрьма что ли?.. Я подошел ближе и обмер. Это был монастырь. Женский. Неужели мой драгоценный г-н каждое утро ходит сюда полакомиться кровью юных монашек?.. То-то я заметил, что за завтраком он практически ничего не ест. Но – шутки в сторону. Какого дьявола ему понадобилось в монастыре ранним утром, когда все добрые монахини еще спят и видят десятый сон?..
Ограда была высокой с острыми зубцами наверху. Конечно, для магистра это не было преградой, но для меня… Да и собака бы здесь не перелезла. Я медленно двинулся вдоль ограды, ощупывая каждый камень и, действительно, через несколько минут нашел небольшой лаз с клочьями черной собачьей шерсти по бокам. Без сомнения, это было именно то, что я искал.
Через минуту я оказался в монастырском саду. Было начало августа, и в воздухе отчаянно пахло спелыми яблоками; ветви под тяжестью плодов клонились до земли, на листьях трепетала роса, и крупные румяные яблоки с тихим плеском (шлеп! – словно камешки по воде) сыпались в высокую траву.
Откуда-то сбоку послышался собачий лай и тихий женский смех.
Приподняв тяжелые, доходящие до земли ветви, я взглянул на открывшуюся моим глазам небольшую лужайку и застыл как вкопанный. Честное слово, ничего подобного я просто не ожидал увидеть!
В центре усеянной ромашками лужайки сидела женщина, а точнее – монахиня с лицом, какие обычно пишут на иконах – прозрачно-бледным, умиротворенным, с печатью ласковой обреченности во взгляде. А рядом с ней на траве, преклонив голову к ней на колени, лежал великий магистр ордена тамплиеров, укротитель стихий и повелитель ангелов. Волны его прекрасных черных волос заливали белое покрывало монахини, и она, смеясь, вплетала в них вьюнок и ромашки.
Рядом с радостным лаем носилась Флер, гоняясь за воробьями.
Между тем граф Монсегюр что-то говорил женщине, но было слишком далеко, и говорил он очень тихо, так что я не услышал ни слова, только видел, как чуть шевелятся его ярко-алые, словно открытая рана, губы.
Женщина ему что-то взволнованно ответила, и он, быстро перевернувшись, уткнулся лицом в ее колени. Она гладила его по голове и, слегка наклонившись, целовала черный шелк его волос.
К ним подбежала Флер и стала ласкаться, но юный магистр не замечал свою подругу, он по-прежнему крепко стискивал руками колени монахини, пряча в них свое лицо, а она обнимала его, то и дело роняя слезы на его кудри.
