Она осторожно, словно бесценный бриллиант, обеими руками взяла руку магистра.
- Такими руками грех держать меч. Такие руки не предназначены для разрушения, - прошептала она и, опустив голову еще ниже, перевернула руку молодого человека ладонью вверх.
Легко и осторожно, почти не касаясь, ее грубые обветренные пальцы скользили по хрустальной руке графа – будто спрашивали и ласкали одновременно. И каждое прикосновение переворачивало страницу его жизни.
Наконец, она подняла голову. Лицо ее по-прежнему было бесстрастным и замкнутым, но глаза… Чего более было в ее глазах – восхищения или жалости? Она вдруг протянула руку и погладила его по голове – ласково, словно спящего ребенка.
- Бедный, бедный мальчик, - сказала она так, будто обращалась к самой себе. – Да-да, совсем еще мальчик. Господи, да какой же из тебя ин-куб?! Ты же такой чистый, что даже страшно. Кто же над тобой так надругался, милый юноша? Ведь это же все равно, что назвать Богородицу девкой.
Она замолчала, а потом, после паузы, такой долгой, что часовая стрелка успела несколько раз оббежать циферблат, сказала тихо и твердо, словно зачитала приговор:
- Ты не ошибся, Монсегюр. Только не спрашивай меня ни о чем – я ничего не знаю. Это твой выбор и только твой. У тебя два пути, и оба они тебе хорошо известны. Хочу только предупредить: если ты пойдешь по пути ангелов, и пророчество не свершиться, мы будем защищать свой мир сами, защищать отчаянно и до конца. И маги, и люди. Пусть этот мир нас отверг, превратил в изгоев, но он все равно наш – наша плоть и кровь.
- Вам никогда не победить в этой войне, - граф с горечью посмотрел на женщину. – Всех ваших сил не хватит для того, чтобы выстоять против ангелов. Вы все погибните.
- Да, мы погибнем. Если ты нам не поможешь.
- А, если помогу?
- То погибнешь сам.
- Хорошенький у меня выбор, - рассмеялся великий магистр и тут же стал снова серьезен. – У меня связаны руки, Эрика. За всю мою жизнь у меня было только два человека, которых я любил. Это вот он (граф быстро кивнул в мою сторону) и еще…еще одна женщина в монастыре.
- Я знаю, - зеленые глаза колдуньи сделались темными, как ночной океан, в голос – холодным, как лед. – Графиня Монсегюр. Она и есть тот самый крючок, на котором тебя держат вот уже 10-ть лет. Один неверный шаг – и ты ее погубишь. Я понимаю. Она научила тебя любить так, как умеют любить только люди. Она отдала тебе свое сердце. Но ведь ты же ангел, Монсегюр – придумай что-нибудь!.. Нашел же ты выход для мальчишки.
Великий магистр покачал головой: его лицо такое чарующе прекрасное и в то же время почти по-монашески строгое, напоминало сейчас волшебное зеркало, в котором под влиянием заклинаний одна картинка быстрее молнии сменяет другую.
- Да что вы можете понимать, Эрика! – негромко и хрипло воскликнул он. – Десять лет назад Ванда изменила линии на ее ладонях так, что, стоит мне только нарушить договор, как она умрет – от простуды, от сердечного приступа, от укуса клеща!.. Им даже делать ничего не придется – все случится само собой. Десять лет я играю по их правилам, делаю то, что считаю отвратительным и недостойным, десять лет я пытаюсь найти выход из замкнутого кольца возможного, желаемого и того, что невозможно никогда. А теперь… Вот теперь пришло время, и от меня требуют решительных действий – ваш мир должен измениться, изменить его должен я в соответствии с контурами, намеченными игроками из другого мира. И я ничего, ничего не могу с эти поделать!..
На губах его показалась кровь, он задохнулся и закашлялся.
- Александр! – я бросился к нему, однако Эрика меня остановила.
- Уйди, юноша. Ты ему не поможешь. Это не кровь, а наши слезы – слезы человечества.
Она обхватила руками его прекрасную голову и стала что-то шептать вполголоса – в тишине ее слова словно бы обрастали плотью и, подобно прохладным дождевым каплям, падали на истерзанные непереносимой болью губы графа. Через несколько минут кровь перестала идти, но он не спешил отстраняться от женщины. Он тоже зашептал что-то быстро и лихорадочно на том же незнакомом пронзительно-певучем языке, так похожем на шелест теплого ночного ветра. И женщина слушала, слушала, то и дело с грубоватой лаской касаясь его заливающих плечи черных волос – таких же прекрасных и таких же своевольных, как он сам.
- У тебя два пути, - повторила она, как только он замолчал, - и оба для тебя неприемлемы. Значит нужно искать третий.
- И где же мне искать его, мать Эрика? – с болью и надеждой спросил граф.
- Загляни в себя, мальчик. Слушай свое сердце. Твоя сила еще только просыпается. А пророчество… Не сейчас, так через тысячу лет, но оно непременно исполнится, и в одной из следующих своих жизней ты найдешь ответ на свой вопрос. А сейчас иди – наслаждайся своей любовью, пока у тебя есть возможность. Может быть, именно она и поможет тебе принять верное решение.
Она поднесла к его губам большой деревянный ковш с рунами.
