- Это наше, мужское дело, Горуа. Это наша война. Не стоит впутывать сюда женщин. В особенности тех, которых мы любим.
- Мужское дело? – удивился я. – А как же Ванда?
Граф бросил на меня выразительный взгляд.
- Ах да! – спохватился я. – Ведь мадам Петраш дает сто очков вперед любому мужчине.
- Если бы Мари не была им нужна для того, чтобы держать меня в повиновении, Ванда бы уже давным-давно ее уничтожила, - вздохнул мой друг. – Эта (он сделал чуть заметную паузу) женщина не знает жалости. Ровно, как и те, кто ее послал. Я вас прошу, Горуа, я вас заклинаю: впредь думайте прежде, чем хотите что-либо сказать.
Я кивнул, смущенно опустив глаза, и мы вернулись в замок.
…А ночью, ближе к утру, случилось нечто, что потрясло меня до глубины души.
Уже светало, и я собирался уходить. Вернее, собирался я уже давно, но безрезультатно. Всякий раз, поднявшись с постели и начав одеваться, я уже через несколько секунд, забывая обо всем на свете, возвращался обратно и вновь и вновь сжимал графа в объятиях.
Тот смеялся, повторяя что-то вроде «Ну, довольно, довольно, mon chere! Вам пора», и легонько меня отталкивал. Но я знал, что он просто меня дразнит (если бы он захотел меня действительно оттолкнуть, я бы отлетел так, что не досчитался бы пары ребер), и, преодолев его сопротивление, набрасывался на него, словно умирающий от жажды путник на родниковую воду. Его любовь была до совершенства изысканной и утонченной, и это поначалу слегка смущало меня (иногда я чувствовал себя рядом с ним неотесанным, грубым мужланом), но он, заметив как-то это мое смущение, потихоньку шепнул мне на ухо: «Будьте собою, Горуа – ваша безыскусность в тысячу раз дороже самого совершенного искусства».
Наконец, когда солнце было уже высоко, он буквально вытолкал меня из постели и, чтобы более меня не искушать, встал сам, завернувшись в алую простынь наподобие римской тоги.
- Я похож на сенатора? – улыбнулся он, наливая мне вина, а себе кофе (он обожал по утрам пить этот свой ужасный напиток мавров).
- Скорее, на Адониса. Или на Аполлона.
Отставив бокал, я потянулся к нему с поцелуем. Однако он быстро остановил меня, приложив палец к моим губам.
- Нет, Горуа. Иначе вы никогда отсюда не уйдете. Ступайте к себе. Только не через окно – для этого уже слишком светло. Идите обычным путем. Через час я буду ждать вас в фехтовальном зале.
- Но, Александр! – я сделал было новую попытку его поцеловать, но в дверь неожиданно постучали.
- Что случилось? – резко и громко спросил граф.
- Письмо от короля, срочно! – тут же донеслось из-за двери.
Я замер с бокалом в руке. Великий магистр нахмурился.
- Я сейчас спущусь в залу. Подождите.
Однако за дверью так просто отступать не собирались.
- Извините, монсеньор, но дело не терпит отлагательств.
Я сделал было движение к окну, но граф удержал меня. Он быстро втолкнул меня в альков и задернул тяжелые бархатные шторы.
- Входите! – я услышал, как скрипнула дверь, и с любопытством приник глазами к щели между покрывалами.
Вошедшим оказался священник, вернее, судя по одеянию, монах. Молодой человек лет 25-ти, высокий, крепко скроенный, с коротко стриженными густыми черными волосами. В полумраке плохо было видно его лицо, но ощущение от него было какое-то мрачноватое. На фоне черной сутаны в глаза бросался большой серебряный крест на груди.
«И в каком монастыре, интересно, выращивают таких богатырей?» - подумал я, с насмешкой глядя, как инок, не поднимая глаз, чтобы ненароком не взглянуть на полуодетого монсеньора, проходит в комнату.
- Давайте письмо, - граф протянул руку, и тут…
Я не знаю, как и каким образом стоящий перед ним смущающийся увалень вдруг превратился в молнию – мгновенно разящую черную молнию, которая, выхватив спрятанный в кресте кинжал, метнулась к графу.
Я ничего не успел сделать, я успел только задушено вскрикнуть и уронить бокал, как граф превратился в другую молнию, которая мгновенно-беззвучно столкнувшись, скрестившись, вонзившись в первую, в считанные удары сердца повергла ее на пол, заломив руку так, что хрустнули кости.
Кинжал выпал и со звоном покатился по полу.
Опомнившись, я тут же оказался рядом.
- Господи, Александр, вы целы?
Однако он не обратил на меня внимания, он по-прежнему стоял над поверженным противником, заламывая за спину его огромную, словно медвежья лапа, руку.
- За что? – тихо спросил он.
Тот, корчась от боли, сопел, не поднимая глаз.
- За что? – чуть сильнее сжав его руку, повторил граф.
- Будь ты проклят, инкуб! – прохрипел молодой человек, поднял голову с явным намерением плюнуть в лицо противнику, но, увидев, наконец, того, кого минуту назад готов был сразить кинжалом, тихонько охнул и обмяк на полу, как куль с мукой.
«Что ж, - злорадно подумал я, - тут не помогут не молитва, не вериги».
- Господи, - прошептал монах, и я с изумлением и каким-то мрачным удовлетворением увидел, как слепая ненависть, боль и ярость в его упрямо-черных глазах уступают место страстному, может быть, первый раз в жизни испытуемому восторгу и преклонению. – Мне говорили, что вы сам сатана, но… Я не верю, чтобы сатана был так прекрасен!..
