- Сатана может принимать всякое обличие, - усмехнулся граф, от-пуская противника (даже я видел, что молодой человек сейчас скорее отру-бит себе руку, чем причинит какое-либо зло великому магистру).
- И даже – бога? – трепеща всем телом, хрипло спросил монах.
Граф снова усмехнулся и поднял с пола кинжал в форме креста.
- Ну, об этом, молодой человек, вам лучше спросить у самого сатаны. К сожалению, или, к счастью, не знаю, как вам будет приятнее, я – не он.
Он покрутил кинжал в руках и после короткой паузы тихо спросил:
- Отец Афраний?
Не спуская изумленных глаз с графа, монах быстро кивнул.
- Он сказал, чтобы я ни в коем случае не смотрел на вас. Что вы – дитя сатаны и, что, если я вас убью, я избавлю мир от греха и насилия.
Великий магистр вздрогнул так, что едва не выронил кинжал.
- Отец Афраний ошибся только в одном: я не дитя сатаны. Скорее – наоборот (в его голосе, словно капля яда в бокале вина, растеклась горькая ирония). А в остальном он прав. Наверное, гуманней было бы позволить вам сейчас меня убить.
Он задумался и скрестил на груди руки.
- Я не понимаю, - монах робко и просительно коснулся кончиком пальца алой простыни, которая, мягкими складками струясь по телу графа, оставляла простор для полета моих нескромных фантазий. И, судя по глазам бедного монаха – не только моих.
- Мне сказали, что вы – инкуб, что вы соблазняете мужчин и женщин своей красотой. Это правда?
- А сами вы как думаете? – в прекрасных глазах магистра мелькнула горькая насмешка.
На мгновение лицо монаха исказила гримаса душевной муки, страха и сожаления, которая уже через минуту сменилась неиссякаемым и ничем неуничтожимым страстным восторгом.
- Я думаю, что это правда, - сказал он тихо и покорно, словно смирившись с неизбежностью. – Перед тем, как прийти сюда, я два месяца умерщвлял плоть постом и молитвой, но… Я признаю, да, господь бессилен перед вашими чарами, монсеньор. У них иной источник – они сильны, как сама земля.
- Нет, еще сильнее, - граф медленно протянул ему кинжал. - Забирайте и уходите. Вы свободны.
В глазах молодого человека показалась растерянность: он смотрел на графа так, если бы тот предложил ему сейчас забраться по лестнице на небо.
- Но ведь…как же так? Я ведь…я хотел вас убить.
- Но не убили же, правда? – улыбнулся мой друг. – Уходите. Я знаю, что вы более этого делать не будете. Ведь так?
- Да пусть меня лучше распнут на дыбе! – с такой горячечной поспешностью воскликнул монах, что я даже испугался, как бы он, бедняга, не тронулся рассудком от избытка чувств. – Господин граф! – Он снова бросился в ноги великому магистру, словно большой черный медведь. – Позвольте мне искупить свою вину – позвольте быть вашим рабом, служить вам, молиться на вас!..
- И каждую минуту вздыхать обо мне? Ну, уж нет!
Чуть помедлив, монсеньор неожиданно опустился на колени на пол рядом с монахом.
- Как вас зовут, молодой человек и откуда вы родом?
- Франсуа Мерсье из Беарна.
- Так вот, Франсуа из Беарна, - великий магистр положил руки ему на плечи и заговорил. Голос его вдруг сделался тягуч и вязок – он пленял, обволакивал, оплетал, словно невидимая паутина, и не было на свете ничего прекраснее и желаннее, чем эта паутина. Он звучал и как рождественский хор, и как колыбельная юной мадонны, и как грешное признание в неутоленной страсти.
Я почувствовал, как комната качается и плывет у меня перед глазами, и поспешно опустился на кровать, помимо воли жадно вслушиваясь в слова, обращенные не ко мне, но так соблазнительно струящиеся, что невольно хотелось ловить их губами, как волшебный напиток.
А, между тем, граф не говорил ничего особенного или необыкновенного. Неторопливо и негромко он повторял самые обычные вещи:
- Так вот, Франсуа из Беарна. Сейчас вы встанете и, не оборачиваясь и не говоря ни слова, покинете эту комнату и этот замок. Вы выйдете отсюда и отправитесь домой, в Беарн, к матери и сестрам. Будете растить скот, работать на земле, а по воскресеньям ходить в церковь, как добрый христианин. Через год вы женитесь на вдове булочника, и у вас будет 4-ро детей. Вы никогда не были монахом. Вы не знали никакого отца Афрания. И вы в глаза никогда не видели графа Монсегюр, прозванного инкубом. Все поняли? Повторите!
- Я покину замок. Я вернусь в Беарн, - медленно, как сомнамбула, глядя в глаза графу вмиг побелевшими, словно выцветшими, глазами, повторил молодой человек. – Я женюсь на вдове булочника. Я не знал отца Афрания. Я никогда не видел графа Монсегюр. Я все понял.
- Теперь идите! – монсеньор не сильно, но резко подтолкнул монаха.
Тот поднялся и, не говоря ни слова, слегка пошатываясь, вышел.
Я встряхнул головой: чары рассеялись так же внезапно, как и появились.
- И часто вы проделываете с людьми такие вещи, г-н инкуб? – все еще никак не придя в себя от изумления, спросил я графа.
Тот грустно посмотрел на меня.
- Очень и очень редко, только в крайнем случае, когда нет иного выхода. Это плохо действует на человеческую психику, как и всякое насилие – пусть это будет даже насилие мысли и воли.
- Тогда, может быть, следовало позволить ему остаться?
