- Вы рассуждаете, как инкуб! – рассмеялся я.
- А вы, кажется, старательно пытаетесь перенять мою науку? Я был о вас лучшего мнения.
- Ну, знаете ли: с кем поведешься…
В ответ он легонько шлепнул меня шестом пониже спины.
…После фехтования мы отправлялись на прогулку.
Мы то неслись верхом, сломя голову, так, что наши лошади казались выпущенными из арбалета стрелами, то ехали рядом, взявшись за руки. Иногда я шалил – я перепрыгивал на шею его лошади и, усевшись задом наперед, лицом к графу, жадно ловил губами его губы. Он смеялся, он легонько отталкивал меня, приговаривая: «Ну, что вы, как маленький, Горуа!.. Смотрите, шлепнитесь и сломаете себе что-нибудь, а мне потом с вами возись!» Но, в конце концов, он уступал моей настойчивости, и мы ехали долго, наверное, целую вечность, целуясь, как ненормальные, пока лошадь не спотыкалась, и мы, потеряв равновесие, не падали в сочную густую траву.
Часто во время прогулки, оказавшись в поле или в лесу на безлюдной поляне, я просил его спеть. Мой друг никогда не отказывался, его удивительный голос не нуждался в аккомпанементе. Он пел старинные любовные баллады, странно звучащие гортанно-чирикающие японские песни и тягучие монастырские напевы тибетских лам, пронзительные, как струна, арабские мелодии и колыбельные, которые ему пела в детстве Мари. Его голос то струился над землею, словно волшебный туман, то, разрезая солнечные лучи еще более острым и ослепительным лучом своего неземного звучания, уносился куда-то за облака и там сбивал с курса невидимые глазу планеты.
Его голос сводил с ума и завораживал, пожалуй, даже более, чем его красота, и, если бы не кровь ангела, бурлящая в моих жилах, я бы, наверное, уже давным-давно лишился бы рассудка. Однако я был счастливейшим из смертных: граф Монсегюр не просто выбрал меня, он дал мне возможность жить и безбоязненно наслаждаться его чарами.
Однажды, когда мы вернулись после прогулки, в спальне монсеньора нас ждал неприятный, я бы даже сказал, пугающий сюрприз: зеркало напротив двери было черным, как деготь, и мутным, словно в этом самом дегте колдунья растворила черный туман с черной реки. А поперек стекла крупными буквами с виньеточной беспощадностью было выведено: «Не забывай о черном кристалле, ангел!». Выведено кровью.
- Ванда? – тихо спросил я, чувствуя, как вздрогнула в моей руке рука моего друга.
- Да.
Граф подошел к зеркалу и мазнул пальцем одну из букв.
- Надо же, даже крови своей не пожалела.
Ни смотря на привычную иронию, голос его звучал глухо, а лицо было бледным, словно морозный цветок на заснеженном окне.
- Что она имеет в виду, Александр? О каком кристалле идет речь?
Великий магистр тихонько подул на зеркало: надпись исчезла, и зеркало снова стало ровным, серебристо-прозрачным, отразив безумную печаль в глазах монсеньора.
- Черный кристалл, Горуа – частица и порождение мертвых звезд, так называемых черных дыр, источника, способного поглотить всякую существующую во Вселенной силу и энергию, как материального, так и нематериального происхождения. В том числе – силу и энергию ангелов. Это – единственное оружие, действительное против ангелов, и это единственный способ укротить зарвавшегося и привести в чувство непокорного.
- Она вам угрожает? – ахнул я.
- Нет, скорее предупреждает. Они не посмеют применить против меня кристалл до тех пор, пока я соблюдаю договор.
Я подошел к графу и стал рядом. Зеркало послушно отразило мой силуэт – смуглого юношу с коротко остриженными и все еще не отросшими после пожара белокурыми волосами, с безграничной жаждой любви в светло-голубых глазах, которые на фоне смуглого лица казались какими-то бледными, словно вылинявшими… Нет, я себе положительно не нравился – лучше смотреть на моего г-на.
Я осторожно положил руку ему на плечо.
- А как действует этот самый кристалл? Это больно?
- Не знаю. Я не помню, чтобы при мне его использовали против кого-то из своих. Ванда – та знает, уж она-то им пользовалась не раз. Я думаю, что это действительно больно. Разве может быть не больно, когда у тебя насильно вырывают душу и отнимают волю? Больно ли мошке в объятиях паука?..
- А я думал, что вампиры не чувствуют боли…
Граф поймал в зеркале мой взгляд и улыбнулся: нервный надрыв его улыбки утонул в зеркале, как снежинка в чашке горячего кофе.
- Боль боли рознь, mon chere. А это не боль, это просто - уничтожение болью.
…Утром, едва только рассвело, он вытащил меня из постели, и мы отправились на прогулку. Он почему-то питал странную привязанность, нет, даже страсть к рассвету. Восходящее солнце притягивало его, словно магнит – он смотрел на него жадно, во все глаза, с любопытством и еще чем-то сродни беспокойству моряка, который видит незнакомый берег незнакомой земли и не знает, что ожидает его на этом берегу и стоит ли пришвартовывать к нему свое судно.
- Александр!..
