После первого немца, внезапного осознания невероятного и жуткого — ты, девушка, вчерашняя школьница, забрала жизнь человека — мир становился другим. Один раз удачно выстрелив по живой мишени, они переходили грань, вступали на территорию, где главная в мире ценность — жизнь — становится объектом работы, предметом шутки или игры. Зиба Ганиева, до войны — студентка театрального института, а на войне — сначала санитарка, потом снайпер, после первого немца не ощущала никакой жалости к врагам. Зиба рассказывала о своей боевой работе «Крестьянке» — очень популярному советскому женскому журналу, где наряду со статьями о женщинах — передовиках сельского хозяйства и девушках-фронтовичках — печатали и выкройки, и рецепты, и стихи. Однажды, прождав в подтаявшем снегу с одиннадцати утра до четырех часов дня, она услышала от наблюдателя, что немцы начинают обедать и «некоторые, более наглые, ходят во весь рост». Выглянув из кустов, Зиба увидела двоих немцев, один из которых нес на спине термос — обед товарищам. Зиба выстрелила, и «немец с термосом упал, другой бежал, а третий выскочил из дзота и стал помогать раненому. „Даю тебе две минуты жизни“», — мысленно сказала ему Зиба: проявив гуманность, она не только не добила раненого, но позволила пришедшему на помощь солдату дотащить его до траншеи, прежде чем выстрелила[379].
«Постоянные бои, переходы, наступления, атаки, раненые, убитые, кровь..» — так через много лет Юлия Жукова вспоминала наступление по Восточной Пруссии. Мало что осталось в памяти от тех дней — одни бесконечные марши, бои, когда «брали какие-то города, населенные пункты». Запомнилось лишь самое яркое — для нее, девятнадцатилетней девушки, это были скорее моменты «бытового, а не военного характера». Как и другие, она была поражена высочайшей материальной культурой немцев, добротным хозяйством. Они и представить себе не могли таких богатых деревень. На большом пустом хуторе в подвале кирпичного дома Юля и ее товарищи нашли всевозможные банки — заготовленные впрок «соленья и варенья». Хоть и предупреждали их ничего не есть (так как могло быть отравлено немцами), девушки не удержались и наелись. Как же там было вкусно! Какой необыкновенной чистотой сверкал брошенный хутор, чьи обитатели бежали, оставив все имущество! Юлю поразило аккуратно уложенное в шкафу подсиненное и накрахмаленное белье, «ювелирно заштопанное». Стволы росших вдоль шоссе деревьев были аккуратно побелены. После виденного в Белоруссии Юлю и ее товарищей все это не умиляло, «вызывало обратную реакцию»[380].
«Зачем немец к нам пришел, чего ему нужно было?» — задавались вопросом солдаты, подавленные и разозленные видом немецкого богатства. Что же им, немцам, не жилось?
На окраине города страшно усталые, голодные, мучимые жаждой Юля и ее товарищи набрели на молокозавод. Воды там не было, но девушки напились молока и умылись им же. Не было у них и хлеба, да зачем он? Сделали бутерброды из сыра с маслом. И пошли дальше.
В городе, название которого Юля не запомнила, они попали в большой красивый дом. На первом этаже в зале сидел в кресле старик-немец, вокруг него столпились члены семьи. Когда в залу заглянула Юля, на лицах взрослых появился испуг, но хорошенький голубоглазый мальчик лет трех или четырех подбежал к ней, и Юля взяла его на руки. Это, вероятно, спасло семье жизнь. Вошедший вслед за ней советский офицер, побледнев, сначала навел на Юлю с ребенком пистолет, но потом, поколебавшись несколько мгновений, вышел хлопнув дверью. Потом Юле сказали, что вся его семья погибла[381].
В городках Восточной Пруссии — Растенбурге, Левенберге и так далее, до Кенигсберга, — Аня Мулатова подбирала открытки — на память. Какие-то отправляла в письмах домой, некоторые носила с собой — что-то вроде коллекции. Немецкие открытки были не похожи на советские[382]. На советских изображали обновленный облик советских городов, ГЭС, физкультурниц на фоне портрета Сталина, колхозников, обучающихся грамоте. Новогодних открыток не существовало. Так что на Новый, 1945 год фронтовики посылали домой немецкие рождественские открытки[383]. На немецких открытках были хорошенькие дети, цветы или котята. Свою маленькую коллекцию Аня привезла с войны домой и показывала знакомым.
А чего только не было в брошенных богатых домах! Много в вещмешок не положишь, зато после стольких голодных лет объедались разносолами — многие вообще никогда до этого не ели досыта. «Открываешь шкаф и смотришь — что взять?» — вспоминала Аня[384]. Сколько всего было в шкафах, а брать было бесполезно — каждая лишняя вещь в вещмешке на марше принесет страдания. Разве что взять платье и шляпку и сфотографироваться в них? Хотелось хоть ненадолго почувствовать себя женщиной: красиво одевшись, сфотографироваться и отправить фотографию домой — пусть удивляются.
