Тринадцатый маханул еще раз "Маузером" по вражьим черепам, и рванул к нам. Бесы бросились за ним. У них это как у мутантов — безусловный рефлекс. Бежит — догоняй. Мы дали по бесам залп. Осторожно, чтобы Тринадцатого не задеть. Ну, осторожно по меркам штурмовиков. Тринадцатый на бегу пригнулся, так огнеметчик прямо через его голову жахнул. Кстати, спалил сразу двоих. Ну и Тринадцатому прическу малость подправил.
Под верещание бесов мы откатились до позиций второй группы. Штурмовики на ходу одобрительно похлопывали Тринадцатого по плечу, будто бы он только что не расколотил ценное вооружение о головы врагов, а сокрушил их палицей словно древнерусский богатырь.
И только когда мы добрались до нашей крепости на берегу и укрылись за ее стенами, меня вдруг клюнуло. Я ведь тогда крикнул не Тринадцатый. Я крикнул Тринашка! Стало быть, дал парню позывной. Да уж, подобрал имечко! А обратно уже не отмотаешь. Покрестил при свидетелях, да в бою, у штурмовиков это особенно почетно, плюс я сам у них считаюсь за героя. Демоноборец — это вам не абы кто. В общем, быть ему теперь Тринашкой до конца своих дней.
С его жаждой славы, думается мне, конец не за горами, а всё равно неудобно получилось. Ну не умею я имена давать, да еще без подготовки! Что тогда, в Нарве, с пулеметчицами, что теперь. К слову сказать, Факел за их души исправно по вечерам молился, как и обещал. Хотя он за многих молился, поминальный список у него длинный. Ну так к нему-то наверху прислушивались, не то что ко мне.
Если бы там слышали мои молитвы, то они бы уж точно избавили меня от новой встречи с капитаном Алексеевой, ан нет! Только о ней подумал, смотрю — идет ко мне. Я в тот момент стоял на стене крепости близ угловой башни, то есть вовсе не там, где у офицера ее ранга могло возникнуть какое-нибудь дело. Атаку нечисти мы отбили. Та проводила нас до самой крепости и рассчитывала зайти следом, но крепко получила по зубам и убралась-таки восвояси.
В наступивший тишине мы спокойно ждали эвакуации на южный берег, и капитану штурмовиков нечего было делать на стене. Мне, по правде говоря, тоже, но тут весь угол продувался с бухты и я подумал, что лед в мешке будет на прохладном ветру таять медленнее. Ампулы я умудрился ни одной не побить, а вот ночь выдалась жаркой во всех смыслах и кусок льда уменьшился вдвое. Заодно подмочил мне мешок.
Алексеева остановилась рядом и, хмуро глядя вроде на меня, а вроде как даже и сквозь меня, негромко спросила:
— Вас прислал мой отец?
— Никак нет, капитан, — ответил я. — У меня своя задача.
По-моему, Алексеева не поверила. Ее взгляд всё же сконцентрировался на мне. В нём не наблюдалось ни грана симпатии. Так, наверное, нормальный штурмовик смотрел бы на беса или мутанта, в общем, на какую-нибудь мелкую нечисть, на которую жаль тратить время и силы, ибо славы с таким противником не снискать.
— Я не нуждаюсь в охране и опёке, — так же негромко сказала Алексеева. — Это и вас, и его касается.
Она круто развернулась на каблуках, и зашагала прочь.
— Меня это не касается, капитан, — сказал я негромко.
Вряд ли Алексеева меня услышала, да это, в общем-то, и не ей предназначалось. Так, мысль почти что вслух. Еще не хватало мне спорить из-за ерунды со старшим по званию. Пусть я теперь и считаюсь за инквизитора, однако формально я всё еще армейский унтер-офицер, да еще и в прямом подчинении — ну, через всю цепочку стоящего между нами начальства — у ее отца. Будь моя воля, век бы не видел всю их семейку, а уж охранять и опекать Алексееву… Мне более чем хватило Нарвы.
Слава Богу, за мной быстро прислали персональный катер. То есть, конечно, не столько за мной, сколько за моим грузом, но в приказе значился всё-таки я. Поблагодарив разведчиков за службу — к счастью, никто из них серьезно не пострадал — и мысленно послав "прощай" капитану Алексеевой, я быстро покинул крепость. Мол, дело не ждет и всё такое прочее.
В госпиталь я вернулся с первыми лучами солнца. Профессор уже ждал в лаборатории, в нетерпении меряя ее шагами из угла в угол. Лаборант, позевывая, заканчивал последние приготовления к предстоящим опытам. Факел спокойно сидел в предбанничке на скамейке, положив раструб огнемета на колени. Так сказать, в полной боевой готовности. Ежели что, сразу бы жахнул. В такой крошечной комнатенке он и себя бы подпалил, но всё равно бы жахнул.
— Ну, как прошло? — спросил Факел.
— Могло быть и лучше, — немного ворчливо отозвался я.
— То есть, как обычно, — невозмутимо констатировал Факел.
— Вроде того.
А еще у меня после бессонной ночи разыгралась паранойя. Никак не давало мне покоя то, что нечисть не пыталась отрезать нас от берега. Факелу я об этом говорить не стал. Ему ж только дай повод заподозрить неладное! Нет, лучше я уж сам высплюсь, и на свежую голову всё спокойно обдумаю.
