Англия страна скептиков полностью

Именно самоирония, насмешка, здоровый скептицизм по отношению к самим себе – это то, что россиянам не хватает при попытках смотреть на англичан свысока, чувствовать за границей себя равными. Я не устаю восхищаться примерами английской иронии, сарказма, специфического юмора. Смеяться над собой и над другими – совершенно естественно для англичанина. Это свойство культивировалось веками, считаясь важнейшим достоинством человека. Английские старинные книги хороших манер утверждают, что «чувство юмора можно и нужно культивировать», а «идеальный мужчина должен непременно иметь чувство юмора, иначе он будет далек от совершенства».

Убойная серьёзность россиян мешала им понять Запад издавна. Оттого они впадали в крайности. Скажем, Ленин в Европе сразу восхитился якобинцами во французской революции. Ничего иного не увидел. А мог. В начале прошлого века часто приезжал в Англию. Год прожил в Лондоне. Можно сказать, протёр штаны на скамейке в Британской библиотеке, где сидел Карл Маркс за своим «Капиталом». Но не прижился на острове. Перебрался опять на континент. Осуществив в России в октябре 1917-го захват власти, прежде всего воплотил в жизнь это якобинство, изничтожив всю российскую элиту. А ведь мог по примеру англичан отвергнуть этот путь. Буржуазная революция там вывела их к свободам и демократии. Идеи эгалитаризма при том в английском обществе ведь никуда не делись. Хотя элита культивировала уважение к личности, поощряла индивидуализм, склонялась к эволюции. Ничего такого Ильичу не привилось.

Я уже ставил вопрос в прежней своей книге «Драма моего снобизма» – почему англичане, и особенно либералы, склонны скорее жалеть русский народ, сочувствовать ему, чем осуждать? Не потому ли, что это род скептицизма? Как к такому относиться. В моей биографии студента МГУ 60-х годов было одно знаковое событие: к нам в МГУ на Моховую сразу после освобождения приехал поэт Иосиф Бродский. Вспоминаю, как я ёжился, как оглядывался, когда Бродский читал «Мой народ»: мне казалось, что это о евреях. Но нет же, на самом деле, это о русских: «Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!/Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым. / Ты заглушишь меня, если песня моя не честна. /Но услышишь её, если искренней будет она. /… /И такого на свете нигде не найти языка, /Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока… /Припадаю к народу. Припадаю к великой реке. /Пью великую речь, растворяюсь в её языке. /Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз/Сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас». В стихотворении сегодня видны слабости (потому привожу его в сокращённом виде с многоточиями), но сделаем скидку на литературную молодость Бродского. Патриотический романтизм за границей он растерял и от него отмежёвывался. Хотя народ русский жалел до конца дней своих. Вот одна из причин никогда не ехать на Родину: «Я не могу быть туристом там, где народ, говорящий на моём языке, бедствует. Вот западный человек может быть там только туристом. А я лучше буду туристом где-нибудь в Латинской Америке…»

Сомневаюсь, что поэт в эмиграции вообще хранил в себе это чувство – патриотизм? «Родина, родина, судьбы родины – это слово резало ухо, когда в конце 70-х я оказывался в Европе, и, конечно, в Англии, и слушал русское радио», – сетовал Бродский. Что понятно: такого на Западе нет. Кстати, второй раз я видел и слушал Бродского в Лондоне, в Институте современного искусства под самый конец его жизни. Бродский выглядел смертельно уставшим… Но никакой ностальгией от его выступления не веяло. Он вспоминал: «Анна Ахматова однажды заметила, что Достоевский не знал всей правды, полагая, что русский человек зарубит топором старуху-процентщицу и будет мучиться угрызениями совести, потом признается и пойдёт в Сибирь. А мы знаем, заметила Анна Андреевна, что можно утром расстрелять 10–15 человек, а вечером вернуться домой и выбранить жену за некрасивую причёску…»