К примеру, в сравнении с Россией, где разрыв между провинцией и столицей всегда был и остаётся чудовищным, в Англии иначе – жизнь англичан там и там отличается мало. Скажем, твидовый пиджак висит в прихожей годами: в столичном доме для выхода в сад, в загородном, провинциальном – для прогулок, охоты, рыбалки, верховой езды. Твид тем лучше, чем он старее. Следы скепсиса англичан легко отыскать в повседневной одежде, моде, но особенно в еде. Меню на завтрак – овсяные хлопья, мюсли, молоко, пара жареных сосисок, опять же жареный бекон с хрустящей корочкой, яйца всмятку, два-три помидора; разговоры за кружкой пива в пабах с чипсами или солёными орешками, без особых эмоций, чаще о погоде – одни и те же как в городах, так и в провинции. Клубы же – это столичная затея. Клуб в Лондоне – прежде всего, следствие скепсиса англичан, если речь о мужских клубах. Не сексизма, а именно скептического отношения к женщине и её месте в общественной жизни. Но вот недавно прочитал у саксофониста Алексея Козлова:
Всё так, но с одной существенной поправкой – и в этом случае многое пронизано скептицизмом. Быть членом известного клуба в Англии может оцениваться и как плохой тон. Всё зависит от обстоятельств и собственных усилий, чтобы стать членом престижного клуба. Если тебя приглашают – тут уместен скептицизм. Если по уставу закрытого клуба ты не проходишь туда – англичане тоже надевают маску скепсиса, с креном осуждения пошлой элитарности.
В жизни политической элиты тоже не всё так просто. Если не упускать из виду скепсис англичан, можно увидеть, как у них делится и сочетается политика с семейным долгом. Скажем, Маргарет Тэтчер ушла с политической сцены на шесть лет, пока двое детей были крохами. Вернулась и снова поднялась до лидера. Глава партии тори и премьер – но в шесть вечера непременно говорила с детьми по телефону. Придя домой к полуночи, шла в детскую, чтобы приласкать их, сонных. Вставала в пять – сварить овсянку, приготовить тосты и сделать мужу свежевыжатый апельсиновый сок. Потом уже прическа, макияж, все такое, и к восьми на работу.
В Англии революции невозможны именно потому, что нет большой разницы между городом и деревней, да и буржуа недостаточно отличаются от небуржуа. А если отличия всё-таки в чём-то обнаруживаются, то они покрыты плёнкой скепсиса. Кстати, в России без всяких плёнок разрыв провинции и центра во всех аспектах жизни удручающий. Потому социальная напряжённость в обществе сохраняется веками. У того же Чехова об этом лучше всего говорит доктор Астров в пьесе «Дядя Ваня»: «…нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю её всеми силами моей души».
Ну, и о любви англичан к… слабым. В Англии с колониальных времён принято вставать на сторону побеждённого, сторону жертвы. Потому зимой 1940 года, когда СССР напал на маленькую Финляндию, симпатии левых-правых к Советскому Союзу испарились вмиг… Опять же, в России другая психология – слабых бьют, слабых презирают, слабых унижают. Тем не менее россиянину, оказавшемуся в Англии, с такими крайностями во взгляде на тех, кто нуждается в сочувствии и помощи, да и любому иностранцу, лучше не обольщаться. Если вы в Лондоне на ломаном английском языке спросите, как попасть в нужное место, вам подробно все расскажут, отведут туда, куда надо, и еще на прощанье, в соответствии с языковой традицией обращения, ласково обзовут dear или love. Только упаси боже принять всё это за страсти и чувства. Это форма общения с иностранцами, которая сочетается со скрытым скепсисом, а может быть, и предубеждением. В контексте отношение россиян к иностранцам подобстрастное. И, конечно, это чувствуют иностранные туристы.
