| O Lord, our God, who hast poured down the blessings of Thy Truth according to Thy Holy Covenant upon Thy chosen servants, our fathers, from generation to generation, bless Thy servants Konstantin and Ekaterina, and make their troth fast in faith, and union of hearts, and truth, and love...." | Сам убо, господи боже наш, пославый истину на наследие твое и обетование твое, на рабы твоя отцы наша, в коемждо роде и роде, избранныя твоя: призри на раба твоего Константина и на рабу твою Екатерину и утверди обручение их в вере, и единомыслии, и истине, и любви..." |
| Levin felt more and more that all his ideas of marriage, all his dreams of how he would order his life, were mere childishness, and that it was something he had not understood hitherto, and now understood less than ever, though it was being performed upon him. The lump in his throat rose higher and higher, tears that would not be checked came into his eyes. | Левин чувствовал все более и более, что все его мысли о женитьбе, его мечты о том, как он устроит свою жизнь, -- что все это было ребячество и что это что-то такое, чего он не понимал до сих пор и теперь еще менее понимает, хотя это и совершается над ним; в груди его все выше и выше поднимались содрогания, и непокорные слезы выступали ему на глаза. |
| Chapter 5. | V. |
| In the church there was all Moscow, all the friends and relations; and during the ceremony of plighting troth, in the brilliantly lighted church, there was an incessant flow of discreetly subdued talk in the circle of gaily dressed women and girls, and men in white ties, frockcoats, and uniforms. The talk was principally kept up by the men, while the women were absorbed in watching every detail of the ceremony, which always means so much to them. | В церкви была вся Москва, родные и знакомые. И во время обряда обручения, в блестящем освещении церкви, в кругу разряженных женщин, девушек и мужчин в белых галстуках, фраках и мундирах, не переставал прилично-тихий говор, который преимущественно затевали мужчины, между тем как женщины были поглощены наблюдением всех подробностей столь всегда затрогивающего их священнодействия. |
| In the little group nearest to the bride were her two sisters: Dolly, and the other one, the self-possessed beauty, Madame Lvova, who had just arrived from abroad. | В кружке самом близком к невесте были ее две сестры: Долли и старшая, спокойная красавица Львова, приехавшая из-за границы. |
| "Why is it Marie's in lilac, as bad as black, at a wedding?" said Madame Korsunskaya. | -- Что же это Мари в лиловом, точно черное, на свадьбу? -- говорила Корсунская. |
| "With her complexion, it's the one salvation," responded Madame Trubetskaya. "I wonder why they had the wedding in the evening? | -- С ее светом лица одно спасенье... -- отвечала Друбецкая. -- Я удивляюсь, зачем они вечером сделали свадьбу. |
| It's like shop-people..." | Это купечество... |
| "So much prettier. | -- Красивее. |
| I was married in the evening too..." answered Madame Korsunskaya, and she sighed, remembering how charming she had been that day, and how absurdly in love her husband was, and how different it all was now. | Я тоже венчалась вечером, -- отвечала Корсунская и вздохнула, вспомнив о том, как мила она была в этот день, как смешно был влюблен ее муж и как теперь все другое. |
| "They say if anyone's best man more than ten times, he'll never be married. I wanted to be for the tenth time, but the post was taken," said Count Siniavin to the pretty Princess Tcharskaya, who had designs on him. | -- Говорят, что кто больше десяти раз бывает шафером, тот не женится; я хотел десятый быть, чтобы застраховать себя, но место было занято, -говорил граф Синявин хорошенькой княжне Чарской, которая имела на него виды. |
| Princess Tcharskaya only answered with a smile. | Чарская отвечала ему только улыбкой. |
