| But in making these corrections he was not altering the figure but simply getting rid of what concealed the figure. | Но, делая эти поправки, он не изменял фигуры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. |
| He was, as it were, stripping off the wrappings which hindered it from being distinctly seen. Each new feature only brought out the whole figure in all its force and vigor, as it had suddenly come to him from the spot of tallow. | Он как бы снимал с нее те покровы, из-за которых она не вся была видна; каждая новая черта только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна. |
| He was carefully finishing the figure when the cards were brought him. | Он осторожно доканчивал фигуру, когда ему принесли карточки. |
| "Coming, coming!" | -- Сейчас, сейчас! |
| He went in to his wife. | Он прошел к жене. |
| "Come, Sasha, don't be cross!" he said, smiling timidly and affectionately at her. "You were to blame. | -- Ну полно, Саша, не сердись!-- сказал он ей, робко и нежно улыбаясь. -- Ты была виновата. |
| I was to blame. | Я был виноват. |
| I'll make it all right." And having made peace with his wife he put on an olive-green overcoat with a velvet collar and a hat, and went towards his studio. | Я все устрою. -- И, помирившись с женой, он надел оливковое с бархатным воротничком пальто и шляпу и пошел в студию. |
| The successful figure he had already forgotten. | Удавшаяся фигура уже была забыта им. |
| Now he was delighted and excited at the visit of these people of consequence, Russians, who had come in their carriage. | Теперь его радовало и волновало посещение его студии этими важными русскими, приехавшими в коляске. |
| Of his picture, the one that stood now on his easel, he had at the bottom of his heart one conviction--that no one had ever painted a picture like it. | О своей картине, той, которая стояла теперь на его мольберте, у него в глубине души было одно суждение -- то, что подобной картины никто никогда не писал. |
| He did not believe that his picture was better than all the pictures of Raphael, but he knew that what he tried to convey in that picture, no one ever had conveyed. | Он не думал, чтобы картина его была лучше всех Рафаелевых, но он знал, что того, что он хотел передать и передал в этой картине, никто никогда не передавал. |
| This he knew positively, and had known a long while, ever since he had begun to paint it. But other people's criticisms, whatever they might be, had yet immense consequence in his eyes, and they agitated him to the depths of his soul. | Это он знал твердо и знал уже давно, с тех пор как начал писать ее; но суждения людей, какие бы они ни были, имели для него все-таки огромную важность и до глубины души волновали его. |
| Any remark, the most insignificant, that showed that the critic saw even the tiniest part of what he saw in the picture, agitated him to the depths of his soul. | Всякое замечание, самое ничтожное, показывающее, что судьи видят хоть маленькую часть того, что он видел в этой картине, до глубины души волновало его. |
| He always attributed to his critics a more profound comprehension than he had himself, and always expected from them something he did not himself see in the picture. | Судьям своим он приписывал всегда глубину понимания больше той, какую он сам имел, и всегда ждал от них чего-нибудь такого, чего он сам не видал в своей картине. |
| And often in their criticisms he fancied that he had found this. | И часто в суждениях зрителей, ему казалось, он находил это. |
