| Levin, shaking with sobs and unable to articulate a word, went out of the room. | Левин затрясся от рыдания и, не в силах ничего выговорить, вышел из комнаты. |
| Chapter 19 | XIX. |
| "Thou hast hid these things from the wise and prudent, and hast revealed them unto babes." So Levin thought about his wife as he talked to her that evening. | "Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным". -- Так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в этот вечер. |
| Levin thought of the text, not because he considered himself "wise and prudent." | Левин думал о евангельском изречении не потому, чтоб он считал себя премудрым. |
| He did not so consider himself, but he could not help knowing that he had more intellect than his wife and Agafea Mihalovna, and he could not help knowing that when he thought of death, he thought with all the force of his intellect. | Он не считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он думал о смерти, он думал всеми силами души. |
| He knew too that the brains of many great men, whose thoughts he had read, had brooded over death and yet knew not a hundredth part of what his wife and Agafea Mihalovna knew about it. | Он знал тоже, что многие мужские большие умы, мысли которых об этом он читал, думали об этом и не знали одной сотой того, что знала об этом его жена и Агафья Михайловна. |
| Different as those two women were, Agafea Mihalovna and Katya, as his brother Nikolay had called her, and as Levin particularly liked to call her now, they were quite alike in this. | Как ни различны были эти две женщины, Агафья Михайловна и Катя, как ее называл брат Николай и как теперь Левину было особенно приятно называть ее, они в этом были совершенно похожи. |
| Both knew, without a shade of doubt, what sort of thing life was and what was death, and though neither of them could have answered, and would even not have understood the questions that presented themselves to Levin, both had no doubt of the significance of this event, and were precisely alike in their way of looking at it, which they shared with millions of people. | Обе несомненно знали, что такое была жизнь и что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не поняли бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину, обе не сомневались в значении этого явления и совершенно одинаково, не только между собой, но разделяя этот взгляд с миллионами людей, смотрели на это. |
| The proof that they knew for a certainty the nature of death lay in the fact that they knew without a second of hesitation how to deal with the dying, and were not frightened of them. | Доказательство того, что они знали твердо, что такое была смерть, состояло в том, что они, ни секунды не сомневаясь, знали, как надо действовать с умирающими, и не боялись их. |
| Levin and other men like him, though they could have said a great deal about death, obviously did not know this since they were afraid of death, and were absolutely at a loss what to do when people were dying. | Левин же и другие, хотя и многое могли сказать о смерти, очевидно не знали, потому что боялись смерти и решительно не знали, что надо делать, когда люди умирают. |
| If Levin had been alone now with his brother Nikolay, he would have looked at him with terror, and with still greater terror waited, and would not have known what else to do. | Если бы Левин был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще с бо'льшим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать. |
| More than that, he did not know what to say, how to look, how to move. | Мало того, он не знал, что говорить, как смотреть, как ходить. |
| To talk of outside things seemed to him shocking, impossible, to talk of death and depressing subjects--also impossible. | Г оворить о постороннем ему казалось оскорбительным, нельзя; говорить о смерти, о мрачном -- тоже нельзя. |
