Пьер лежал на диване в гостиной; просмотрев все крупные заголовки в газете, он сложил ее и задумался: интересно, почему Анна порвала с Марком? Такой веселый, живой и умный малый! Может быть, она к нему еще вернется? Ведь не зря же она пригласила его сегодня! Но что у нее там в голове — нипочем не узнаешь. Диван этот, конечно, жестковат. Но одиночество имеет и свою положительную сторону. Полная свобода движений! Он мог вставать, ходить, читать в свое удовольствие. Лампа под большим абажуром из пергамента освещала его любимую старую мебель. Он вдруг почувствовал себя холостяком. И по его телу пробежал холодок. «Мили! Мили!» — тяжело вздохнул он. И снова принялся за газету.
— Когда он опять придет? — спросила Эмильенна.
— Не знаю, — ответила Анна. — Мы об этом не говорили.
Мне так хотелось посидеть вчера с вами за столом! Но я была не причесана, выглядела ужасно, он просто сбежал бы!
Она явно забыла, что Марк приходил на ужин неделю назад. Она все больше и больше путала даты.
— В следующий раз, когда он придет... — сказала она усталым голосом. И, не закончив фразы, погрузилась в сон.
Она редко засыпала вот так — утром, вскоре после первого укола. А ведь она хорошо позавтракала и ни на что не жаловалась, когда ее приводили в порядок. Пьер ушел в гостиную читать газету. Анна укрыла мать и, поскольку на сердце у нее было неспокойно, присела возле кровати. Ничего не поделаешь: придется опоздать немного на работу. Теперь, при ее положении, никто уже и не требует, чтобы она приходила вовремя. Она отбросила прядь волос со лба больной.
— Как приятно чувствовать твою руку на лбу! — прошептала Эмильенна, не открывая глаз. — А Марку понравился галстук, который ты ему подарила?
«Какой галстук?» — подумала Анна. Должно быть, Эмильенна, потеряв ощущение времени, вспомнила какой-то из дней рождения в далеком прошлом.
— Да, Мили, — сказала Анна. — А теперь спи...
— Какой красивый галстук! Мы ведь его вместе выбирали, правда?
— Да.
Почему мать так упорно говорит с ней о Марке? «Мили уже ничего не соображает... Неужели мой брак оставил в ней более глубокий след, чем во мне?.. Вообще-то она очень любила Марка... Все любили Марка... И я тоже». Анна улыбнулась и вздохнула. Этот брак — какое жалкое недоразумение! С самого начала, вопреки очевидному, Марк видел в ней лишь капризное, хрупкое создание. А она совершенно другая. Его попытки обращаться с женой как со слабым, пленительным существом вызывали у нее ожесточенное сопротивление. Она чувствовала, как день ото дня между ней и мужем углубляется непонимание — не помогали сгладить его и ночные ласки, ибо интимная жизнь складывалась у них не очень удачно. Марк обожал путешествия, а для нее всякая перемена мест была пыткой; он расцветал в обществе, тогда как она больше всего любила одиночество; он стремился добиться повышения по службе, чтобы избавить ее от необходимости работать, а она все больше привязывалась к своей профессии. Но могло ли все это оправдать разрыв? Однажды утром она проснулась, твердо убежденная, что с этим недоразумением пора кончать и надо как можно скорее расставаться с Марком. Никто тогда не мог понять ее решения: ни Марк, ни их друзья, ни ее родители. Разве что мать. Когда Анна сообщила ей о своем намерении, Эмильенна сказала лишь: «Я ожидала этого, дорогая. Уже давно вы с Марком шагаете не в ногу» . Анна вспомнила эту фразу слово в слово и сопровождавший ее грустный и умный взгляд. После развода она могла бы обосноваться в однокомнатной квартирке и вести независимую жизнь. Но такая мысль даже не пришла ей в голову. Как приятно было вновь обрести милые семейные привычки! Настоящая семья ее была не той, которую она временно создала с Марком, — с самого раннего возраста ее семьей была мать. Она чувствовала большую нежность и тягу к Мили. О, эти их сбивчивые, бесконечные разговоры, горячие споры, умение с полуслова понять друг друга! У них были свои словечки, тайный код улыбок и взглядов, которых не знал даже Пьер, несмотря на все его старания. Порой обмен репликами между матерью и дочерью ставил его в тупик, и, чувствуя, что его намеренно оставляют в стороне, Пьер замыкался в себе, настораживался. Мили царила в доме с неоспоримостью суверена, всем управляла и все решала сама. И Анна, сама себе не признаваясь, с удовольствием подчинялась ей. Собственно, подчинение это не столько шло от ума, сколько объяснялось поразительным обаянием матери. Анна и Марка-то покинула в основном потому, что хотела вернуться под крылышко Мили. Теперь она потеряла и мужа и мать: Марк стал ей совсем чужим, а мать — с каждым биением сердца все больше удалялась от них. Нет, нет, это невозможно. Мили не может сдаться... Анна встала.
— Ты уходишь? — пролепетала Мили.
— Уже десять минут десятого!
— Марк ждет тебя в машине?
— Да нет же, Мили, — с внезапным раздражением проговорила Анна, — ты прекрасно знаешь, что у нас с Марком все кончено!
— Ах, верно... Но ты не очень несчастлива?
— Отчего я должна быть несчастлива?
— Не знаю... Одинокая женщина... Где твой отец?
— Читает газету.
