В конце концов мы поняли, что он зовет нас куда-то. Он повел нас по вьющейся меж деревьев тропе вверх по склону, а потом мы какое-то время шли по гребню невысокого холма, пока не услышали шум прибоя и крики чаек. Мы спустились по размытой, усеянной лужами дорожке. Затем среди деревьев забрезжил свет, и мы вышли на каменистый берег укромной бухты.
Воздух звенел от криков чаек. Они кружили друг над другом, описывая в небе спирали. Одна слетела к поверхности моря и тут же снова взмыла вверх, держа в клюве трепыхающуюся блестящую рыбину. После чего полетела прочь, преследуемая дюжиной своих сородичей, жаждущих отобрать ее добычу.
На берегу уже собралось много людей, а на воде покачивались и сталкивались друг с другом челноки.
Юнец обвел рукой открывшуюся нашим глазам картину со словами:
—
Курмачев протянул мне руку и помог забраться к нему на камень, откуда мне было видно всю бухту. Вода была странного голубого оттенка, пастельно-бирюзового, и дрожала, как холодец.
Бухта кишела рыбой. Ее было так много, что я могла бы пройти по спинам от одного берега к другому и даже не замочить ног.
Лодки были тяжело нагружены. Их борта едва возвышались над водой. Но нагружены они были не рыбой. Их наполняли какие-то белые ветки. Мужчины в лодках вытягивали эти ветви из моря.
Подводный лес водяного встречается лишь в сказках — даже моя матушка не поверила бы в его существование, — и я была не настолько глупа, чтобы подумать, будто на дне моря растут деревья. Тогда что это были за ветки? Это не плавник. Почему они белые? Два нагруженных челнока отделились от остальных и поплыли обратно в селение. Приведший нас юнец крикнул и помахал нам, подзывая к себе. Мы пошли за ним обратно по тропе через лес.
Вернувшись в деревню, мы стали ждать на берегу, когда два нагруженных челнока покажутся из-за поворота. Не успели они доплыть до берега, как началась разгрузка. Подошедшие к ним по воде мужчины набрали полные руки веток. Вода стекала по их торсу, когда они выходили обратно. Один приблизился ко мне. Я протянула руки, и он вывалил на них ветки.
Я пошатнулась под тяжестью. Слизнула попавшие на губы капли морской воды. Пытаясь ухватить охапку поудобнее, я опустила на нее глаза. Ветки блестели от покрывавших их белых, почти прозрачных шариков.
Икра.
Я узнала ее. Мы ели такую в Петербурге. Это была икра сельди.
Наверное, квилеты погрузили ветки в воду, чтобы сельдь отложила на них икру. Должно быть, они рассчитали, где именно их разместить, чтобы можно было собрать икру, не убивая при этом рыбу.
Интересно, что бы они сказали, если бы увидели, как мы собираем икру: как ловим исполинскую древнюю белугу, а потом убиваем ради пары ложек икры — и самок, и самцов, потому что их невозможно распознать, пока не вспорешь живот. Что бы они сказали, если бы узнали, что иногда мы бросаем рыбу собакам, потому что ее плоть слишком жестка и нам нужна только икра? При всей своей изобретательности и просвещенности мы так и не нашли способа собирать икру, сравнимого со способом квилетов.
Повернувшись, я последовала за остальными к дому со своей мокрой неудобной ношей.
Мы повесили белые ветки на перекладины для сушки рыбы, привязанные к стенам дома. Передали ветки детям, которые залезли с ними на самый верх. Освободившись от ноши, мы пошли обратно к лодкам за следующей партией и ходили так, пока все ветки не оказались висящими на перекладинах. Это заняло почти весь день.
После того как я заставляю мужа встать с постели, он ест, но я не могу. Мне не хочется. Еда, ее запах — один только вид того, как остальные жуют, — вызывают у меня отвращение.
Колюжка приносит мне огромную ложку какой-то мутной жидкости. На поверхности плавает что-то похожее на стружку. Она говорит:
—
Я беру у нее ложку и подношу к губам. Она теплая и смердит давно не проветриваемой спальней, поэтому я просто держу ее у подбородка, чтобы пар согревал лицо.
После завтрака Николая Исааковича с двумя другими моряками уводят. Я не знаю куда, как и они сами. В течение нескольких минут после того, как они выходят из дома, их голоса поднимаются и опускаются, а потом удаляются в сторону леса.
Вскоре меня тоже куда-то ведут вместе с женщинами и молодыми парнями, включая того юнца, который привел нас в бухту, где собирали икру, и который карабкался по измазанной жиром веревке на свадьбе. Какое-то время мы идем по тропе, ведущей вверх по течению. Когда она раздваивается, мы поворачиваемся спиной к ответвлению и начинаем взбираться в гору. Тропа идет то вверх, то вниз, но по большей части вверх. У меня болят ноги, и я жалею, что не поела перед уходом. Я отстаю, но юнец держится подле меня. Он бормочет:
—
И хотя слова мне непонятны, я слышу в его голосе подбадривание.
