Анри Бергсон полностью

Итак, выбирая попеременно то одну, то другую движущуюся систему в качестве привилегированной, т. е. предполагая, что она неподвижна, мы вместе с находящимся в ней наблюдателем окажемся в реальном времени; а то время, которое мы припишем движущейся относительно нас системе, может как угодно ускоряться и замедляться, ведь это лишь фиктивное, математическое время. Поскольку в теории Эйнштейна нет какой-то одной строго фиксированной привилегированной системы и за таковую может быть принята любая система, то эта теория, по мнению Бергсона, делает более веским, обоснованным общепринятое представление об универсальном времени, а вовсе не подрывает его, как обычно полагали. Бергсон понимает, что его суждение звучит парадоксально, но настаивает на его истинности. Ведь гипотеза о привилегированной системе, находящейся в абсолютном покое, влечет за собой допущение множественности реальных времен: так, в этом случае остается возможность сказать, что физик, пребывающий в неподвижной системе, переживает одну длительность, а физик в движущейся системе – другую, например более медленную. Кроме того, положение разных систем по отношению к некоторой привилегированной системе может быть различным, поэтому трудно соблюсти строгость рассуждений. Только теория относительности показывает, что различные системы в принципе равноправны и взаимозаменимы, а множественность времен есть лишь отражение факта взаимного перемещения систем. Стало быть, заслуга Эйнштейна состоит в том, что он строго и точно показал то, что прежде не было очевидным. «Итак, гипотеза о двусторонности движения дает для веры в единое время по крайней мере столько же оснований, как и здравый смысл: парадоксальная идея множественности времен находит себе опору только в гипотезе о привилегированной системе» (с. 70). Вот почему для Бергсона было важно признание относительности движения, понимаемого как взаимное перемещение, – именно это дает возможность переходить от одной системы к другой, временно принимая ее за неподвижную, и делать во всех случаях аналогичные заключения.

Сформулированный выше вывод о философском значении теории относительности и есть, собственно, главное в данной работе. Далее Бергсон лишь развивает этот тезис, применяя его к другим вопросам, рассматриваемым в теории относительности: об одновременности и последовательности, о замедлении времени и сокращении длины. По-прежнему исходя из тезиса о том, что «подлинная реальность есть реальность воспринимаемая или могущая быть воспринятой» (с. 82), он показывает, что существуют два вида одновременности и последовательности – естественная, или интуитивная, и искусственная, или научная. «Первый вид внутренне присущ событиям, составляет часть их материала, происходит от них. Другой же только накладывается на них наблюдателем, внешним по отношению к системе. Первый выражает некоторое свойство самой системы; он абсолютен. Второй меняется, он относителен, фиктивен…» (с. 80). Интуитивная одновременность воспринимается нами, мы соотносим ее с собственной длительностью; значит, она реальна. Если мы мысленно делаем систему неподвижной, «научная одновременность», наблюдаемая в ней, совпадает с естественной. Но когда мы, находясь в данной системе, делаем вывод о другой, движущейся, то имеем дело уже не с реальностью, а с формулами; одновременность превращается в последовательность, что необходимо для сохранения тождества физических законов, которыми оперируют наблюдатель, находящийся в движущейся системе, и внешний наблюдатель. Научная одновременность лишь условна; условным является и фиксируемое теорией относительности превращение одновременности в последовательность.