— А я и не стремлюсь к этому. И другие люди тоже не стали бы пытаться вникнуть во всю эту возвышенность. Им ведь не так многого-то и нужно в самом деле — чтоб любимый человек рядом был да работа, позволяющая себя прокормить. Остальное — уже вольности. Потому меня бы оправдали, а тебя, думающего только об Идее, судили бы.
— Неправда! Я раскрыл бы людям глаза на многие вещи! Они увидели бы, что…!
— Нет, — качнул отрицательно головой в разные стороны, поднимая взгляд и смотря в упор. — Не увидели бы.
— Откуда тебе знать?! Не говори за всех!
— Это ты не говори! — вставая и выпрямляясь, угрожающе бросил ты.
Терпение у убийцы-предводителя иссякло, всё-таки неприятно, когда твои взгляды на мир кто-то начинает высмеивать или не воспринимать всерьёз. Намереваясь покончить с тобой, напрочь от гнева позабыв про план, он рассвирепело принялся махать кулаками — тебе хватило отойти в сторону, сделать подсечку и, обойдя лежащего, мчаться, не оглядываясь, к воротам, когда как выигранное время для Ланы и китайца помогло им закрыть твой отход.
Дыхание начало сбиваться, ты быстро бежал, в подбадривание говоря себе:
— Всё будет хорошо. Я успею. Справлюсь. Не отступлю.
Оставалось несколько метров; и наконец-таки оно самое — тяжело дышишь, а твои ладони и лоб прикоснулись к холодному материалу.
— Открывайтесь! Ну же! — говорил уверенно ты, но двери не поддавались. Неужели все труды, та боль, жертва насмарку и, в самом деле, даже у тебя нет возможности переступить грань?.. — Я хочу жить! — стуча кулаками, кричал ты, но видно зря — ворота не принимали тебя. — Чувствовать, идти к успеху, падать, вставать, наслаждаться моментами! — слово в слово повторил ты всплывшие слова — Лана ценила жизнь, она видела в этом подарок, когда как ты мог запросто от этого отказаться. — Хочу увидеть Лагунью! Хочу обнять её! Посмотреть ей в глаза! Я хочу увидеть, как она взрослеет, как складывается её жизнь… Хочу это! — тараторил без разбора ты, обнажая мысли. Именно сейчас, как никогда, ты был честен. И твоё стремление увидеть дочь пересилило особую любовь к Лане.
В глаза через щель ударил свет, двери приоткрылись, позволяя тебе, действительно, сделать невозможное — выйти отсюда.
Упав на траву, какое-то время не движешься, переводя дыхание. В висках пульс отдаёт.
— Получилось?
Отдышавшись, позволяешь себе развернуться к вратам, чтобы последний раз… Но их уже нет.
— Как же так? — не удерживая разочарования, произносишь ты. — Неужели, Лана, это конец? И я больше тебя не увижу?..
Невесело бредёшь к месту своего первого пробуждения, примечая, как позади тебя тропинка распадается. Всё так — назад пути нет, только вперёд, туда, где будет твой мир людской.
Скамья. На ней — не завянувшие анемоны. Их порой называют дочерями ветра. Ветер! Но также они, если обратиться к языку цветов, свидетельствуют о прощании со старым: Лана была отголоском прошлого. Ты, отрицая новое, мог с ней остаться, навсегда потеряв возможность увидеть Лагунью; переборол себя отнюдь не так: не позабыл свою любовь, но принял смерть, эту жестокую реальность. Ланы. Больше. Нет.
Не испытывая волнения, подходишь к прямоугольному глубокому углублению, — это ли путь наружу? Скорее да, чем нет — мир мертвецов закрывает двери, разрушаясь. Прыгаешь в темноту.
Изменяя вновь физическим правилам, падаешь медленно; дыхание выравнивается.
Накрывает дремота — хочется прикрыть глаза; чувствуется скопившаяся усталость, зевок усилиями подавляется, но, кажется, ты уже не можешь бороться с этой силой, засыпая.
***
Тишина. Пустота. Белизна. Сменяются. Вот — бескрайнее ярко-голубое море. Пальмы. Песок под ногами. Оранжевое небо. Детский хохот, сменяющийся на плачь. Чей он — непонятно, но от него хочется сбежать.
Вода поднимается до щиколоток — не получается сдвинуться. Плачь всё громче и громче — рождаются опасения.
Море по пояс, покачиваясь, оно снимает с тебя невидимые оковы, и, подхватив, несёт куда-то в ведомом только ей направлении.
Впереди — конечный путь, этакое завершение всего. Тело, не имея потребностей, плывёт по течению.
Непонятные звуки, «сломав небо», через чёрные трещины пробираются в умиротворённое и безмятежное пространство, — сменяется всё на голос взрослого, в нём утешительные нотки. Дальше — разговор. Длинный диалог между двумя.
Слова. Неразборчивые. Их много, они повсюду — перемешиваются, усиливаются, но веса не имеют. Пусты. Среди гама и шума, вздохов и охов прорывается тонкая с надеждой просьба. Или мольба.
(Обрыв — падение неизбежно.)
— Папочка, вернись ко мне!..
Стоп.
========== Шаг 6. Выздоровление ==========
Детройтский институт искусств. Время 9:45.
— Не могу поверить! Мы здесь! Бабушка, бабушка, пошли быстрее! Они ведь начнут без нас! — щебетала необузданно громко девочка лет шести, поворачивая с любованием голову в разные стороны, выйдя из машины. — Пап, ты идёшь?
— Я к вам присоединюсь чуть позже. Мне надо сделать пару звонков, — с небольшой задержкой отвечая.
— Ну, пап! Ты ведь тогда всё пропустишь! — надув губки и сжав протестующе маленькие кулачки, промолвила она.
