В коротком очерке, посвященном истории возникновения замысла «Антологии», Валентин Гефтер, говоря о готовности своего отца к «новому прочтению этого периода» и «пересмотру сталинской историографии всей революционной парадигмы, породившей большевизм», предполагает, что «современная история взлета революционного терроризма на Западе в 1970-х (во многом, как результат событий 1968 г.), более всего подвигла Гефтера заняться подготовкой “Антологии”».
В этом, безусловно, есть резон, хотя, разумеется, Михаил Яковлевич прекрасно понимал принципиальную разницу между народовольческим террором и свирепой активностью европейских «левых».
Не будем вдаваться в рассмотрение идеологии и практики европейских радикалов. Но терминологическое сходство явлений не должно затемнять суть дела. К услугам европейских радикалов был весь спектр возможностей легальной политической борьбы, в то время как в России рассматриваемого периода не было ничего подобного.
«Фракция Красной Армии» – группа Баадер-Майнхоф – в ФРГ ставила своей целью разрушение буржуазной демократии и не чужда была мечты о мировой революции. Только в 1970 г. в Западном Берлине члены организации совершили десятки убийств, поджогов, взрывов, ограблений банков и универмагов. Арестованные после первых акций и выпущенные до суда, они бежали во Францию, затем на награбленные деньги проходили обучение в тренировочных лагерях палестинских террористов. После чего вернулись в Германию и продолжили свою деятельность. Их разрушительная энергия, обеспеченная интеллектуально, была направлена не столько против власти, создавшей им на первых порах вполне льготные условия, сколько против общества.
Итальянские «Красные бригады» были лишь одним из элементов сколь запутанного, столь и отвратительного политическо-криминального лабиринта – идейных террористов, заговорщиков из спецслужб, авантюристов-политиков. Все они были так или иначе связаны между собой. При том, что при всех пороках в Италии работала политическая система, включавшая свободные выборы и свободу печати.
Объединял европейских радикалов и сущностно отличал от бескорыстных подвижников «Народной воли» и принципиальный аморализм. Если гибель солдат караула при взрыве в Зимнем дворце 5 января 1880 г. стала предметом горькой рефлексии народовольцев, то нет оснований подозревать в чем-либо подобном авторов Болонской трагедии – взрыва вокзала, когда погибло 85 и ранено было более 200 человек, ни к какой политике отношения не имевших.
Все это мало похоже на ситуацию «Народной воли».
Индивидуальный террор в России начался не с истерического выстрела Каракозова, а с продуманного и глубоко осмысленного поступка Веры Засулич, поступка, определившего нравственную составляющую дальнейших действий.
24 января 1878 г. она выстрелила в петербургского градоначальника генерала Трепова и не пыталась скрыться, при том, что ее могла ожидать смертная казнь или многолетняя каторга. Это был, таким образом, жертвенный акт.
Вера Засулич защищала не столько политическую идею, сколько свое представление о человеческом достоинстве.
Это поняли и судившие ее присяжные, вынесшие оправдательный приговор, и председательствовавший на процессе многоопытный юрист, председатель Петербургского окружного суда А. Ф. Кони.
Люди, для которых понятие о человеческом достоинстве не было пустым звуком, осознавали закономерность подобной реакции на выходку чиновного самодура в подобной ситуации.
Трепов, посетивший Дом предварительного заключения, приказал высечь политического заключенного Боголюбова за то, что при вторичной встрече с ним Боголюбов не снял шапки.
Помимо прочего, Трепов нарушил закон. Телесные наказания в России были запрещены.
Жаловаться на произвол Трепова было бессмысленно и некому. Дилемма оказалась проста: или проглотить унижение, которому высокопоставленный хам поверг в лице Боголюбова всю свободомыслящую молодежь, или – действовать.
Можно с достаточной уверенностью сказать, что одним из главных мотивов, которым руководствовались лидеры «Народной воли», была защита собственного человеческого достоинства и человеческого достоинства как ведущей идеи. Это была естественная реакция мыслящих людей с высокой самооценкой на постоянное унижение, которому их подвергала власть, высокомерно и грубо игнорируя их стремление принять участие в решении народной судьбы.
Это была ситуация вообще характерная для взаимоотношений российской власти и общества, нечто подобное привело в свое время дворянскую молодежь в тайные общества.
Разумеется, и у народников, и у декабристов этот мотив был усложнен и подкреплен соображениями идеологическими.
Народники ощущали себя защитниками народа, униженного и оскорбленного в большей степени, чем экономически обездоленного. И обширный корпус представленных в «Антологии» многообразных материалов о том ясно свидетельствует.
Эту особенность «новых людей», судьбы которых составляют костяк «Антологии» – высокая самооценка и обостренное чувство собственного достоинства, – тонко уловил Тургенев и представил в романе «Отцы и дети».
