В исторической лингвистике влияние Боаса не так велико, как в других областях этой науки. Он проследил сходства между близкородственными диалектами и опубликовал труды на эту тему, но едва ли пытался выстроить на строгой основе «фонетического закона» классификацию языков в индоевропейской семье. Отчасти причина здесь в колоссальной дифференциации языков, с которыми работал Боас. Но в большей степени стоит связать это с тем, как он относился к историческим исследованиям в целом – вопрос, который оставим на усмотрение этнологов. К концу жизни взгляд Боаса по данному вопросу оформился в теории смешения языков, изложенной им следующим образом:
Нам, скорее, придется обнаружить явление, которое совпадает с чертами, характерными для прочих этнологических явлений – а именно, создание единой культурной единицы, в которую вошел материал из разных источников. Нам придется считаться со склонностью языков впитывать множество чужеродных черт, так что нельзя будет больше говорить об их едином происхождении, и привязка языка к тому или иному источнику, внесшему свой вклад, будет произвольной. Иными словами, теория «праязыка» применительно к современным языкам должна быть отложена до тех пор, пока мы не сможем доказать, что все они восходят к единой группе родственных языков, и что причина здесь не в аккультурации[48].
Хотя в этом высказывании признается обоснованность и необходимость изучения языков на предмет родства, все же создается впечатление, что автор хочет отпугнуть тех, кто попытается заняться этим исследованием в тех случаях, когда его применимость не кажется на первый взгляд очевидной. Такая позиция, вероятно, лишила бы нас некоторых достижений в области изучения индоевропейского языка. Заявление Боаса может показаться специалисту по индоевропеистике опасным, поскольку оно создает ненужную дилемму, дабы упереться в нее рогом, в то время как, взглянув на ситуацию внимательнее, стоит признать, что дело в сочетании факторов. Впрочем, дилемма, обозначенная Боасом, заставила его искать в неродственных языках доказательства диффузии применительно к фонетике, морфологии и синтаксису (по крайней мере, насколько это возможно), в то время как в аналогичных обстоятельствах другие довольствовались бы тем, что указали бы на диффузию лексических единиц. И в результате своих поисков Боас обнаружил много убедительных примеров. Если бы научное сообщество восприняло взгляд Боаса, то многие его последователи-этнологи в США сразу же бы поняли, что выявленная Эдвардом Сепиром редукция в языках американских индейцев или редукция в языках жителей Индокитая и малайско-полинезийских языках, на которую указал Шмидт, или же прочие схожие случаи могут считаться лишь набросками будущих исследований. На них не должны основываться далеко идущие гипотезы вне сферы лингвистики.
И, наконец, необходимо рассказать, и лучше всего это мог бы сделать один из его учеников, о том, как Боас поощрял студентов, проявляя к ним интерес и терпение, как он прилагал все усилия, чтобы получить средства и поддержку для полевой работы над лингвистическими проектами, как успешно организовывал возможности для того, чтобы студент представил миру свою текущую или завершенную работу. Важную роль в этом сыграло воскресное собрание ученых и студентов-лингвистов, которое в последние годы ежемесячно проводилось под опекой Боаса в Колумбийском университете и куда регулярно приезжали исследователи из таких отдаленных друг от друга мест, как Бостон и Филадельфия. Американская лингвистика была бы совсем иной, если бы Боаса не существовало. Главным образом она была бы лишена того личного оттенка, который придавали ей теплые отношения ученика и учителя, существовавшие между всеми эпигонами в области описательной лингвистики и великим старцем, которого, по крайней мере молодые поколения, называли «папа Франц».
