Из пяти других его тезисов только один относился к области физики – теоретической физики – и гласил, что сила масс не зависит от их скорости и ускорения. Три тезиса были географическими и высвечивали тот уклон, который он перенял у Фишера: взвешенные частицы – причина рассеянного солнечного света; география необходима как основа истории; и – пророчество о будущем – Гренландия не может простираться далеко на север за пределы широты 83°. Пятое положение заключалось в том, что закон Тальбота о восприятии яркости прерывистого света нуждался в математической демонстрации. Такое доказательство он привел в следующем году в журнале «Анналы физики». В ту пору он также всерьез интересовался пороговой теорией Фехнера. За 1881 и 1882 годы он написал и издал еще не менее шести статей для «Архива Пфлюгера», в том числе по так называемой главной психофизической проблеме.
Все эти работы носят всецело теоретический и математический характер, а не экспериментальный. Относительное отсутствие интереса к эксперименту оставалось с Боасом всю его жизнь и, похоже, было глубоко укоренившимся свойством его ума. Быть может, именно этот фактор так быстро увел его из физики. Вероятно, на него совершенно не повлиял Джеймс Кеттелл, несмотря на их долгое и тесное сотрудничество в Колумбийском университете. В течение нескольких лет на своих семинарах Боас уделял много времени изучению Вундта, но его занимала именно психология народов, а не экспериментальная психология. Он также долгое время был склонен с подозрением относиться к идеям Менделя, очевидно, больше доверяя статистическому анализу, чем экспериментальным данным по отдельным признакам. Некоторые из его собственных антропометрических исследований предвосхитили сегрегацию признаков. Когда менделизм был заново переосмыслен (при этом в первом приливе энтузиазма многочисленные факторы упускались из виду, и существовало предубеждение о том, что все признаки однофакторные), Боас продемонстрировал, что некоторые человеческие признаки, такие как цвет глаз и форма головы, по простым менделевским законам не передаются. Он был совершенно прав: как обычно, его неумолимый критический ум оказался на высоте; но возможно, что характерное для него безразличие к эксперименту сыграло свою роль в создании особого рода критического анализа. Для физика XIX века такой подход был неожиданным. Остается два пути: теоретическая физика с максимумом математики и минимумом феноменологических вопросов или переход к области, в которой данные явления исследуются без экспериментов, но по возможности с математическим подходом или, по крайней мере, с методами, в некоторой степени напоминающими строгость математики. Боас выбрал последний путь. Его быстрый переход от географии к антропологии, возможно, объясняется тем, что он интересовался связями между людьми. Тот факт, что в рамках антропологии он был специалистом в двух противоположных отраслях – антропометрии и лингвистике (поистине неповторимое сочетание), – очевидно, объясняется, с одной стороны, его талантом к работе с абстрактными формами или структурами, а с другой – интеллектуальной точностью и строгостью. При этом он не стал серьезно заниматься психологией, за исключением одного краткого экскурса в 1923 и 1924 годах, что отчасти можно объяснить фундаментальным отвращением к полумерам; кто хоть сколько-нибудь знал его, тот понимал, насколько он мог быть радикальным и непреклонным. Во всяком случае, начало его пути как физика в значительной степени определило всю его интеллектуальную траекторию, и именно благодаря этому он достиг величия в других областях. Такое начало, по-видимому, редкость, если не единственный в своем роде случай в антропологии. Разумеется, Боас, как в самом деле выдающийся интеллектуал, не стал применять физику к человеческим явлениям, а передал суть ее метода в той мере, в какой он был применим.
Те стороны его университетских дней, которые выходили за рамки интеллектуальных устремлений, известны мало, но можно предположить, что эта часть его жизни была насыщенной. После четырех лет обучения у него осталось несколько глубоких шрамов на лице, полученных на дуэли. Потом он уклонялся от расспросов, что-то рассказывая о когтях белых медведей Баффиновой Земли. Из-за «исповедания Моисеева» (используя формулировку из его краткой биографии) он, вероятно, не мог быть принят в консервативный
