Он смотрел, как Рами паркует мотоцикл на грунтовом участке у обочины. Струйка дождевых капель подсвечивались на красной фаре. Он слез с мотоцикла, поставил его на выдвижную подножку и пошел назад к его машине. Бассам нажал на кнопку стеклоподъемника и опустил окно.
– У тебя фара потухла, – сказал Рами.
Бассам приложил руку к уху.
– У тебя фара сломана, брат.
Бассам двигался сквозь темноту с горящей сигаретой. Он присел перед передней решеткой и постучал костяшками по фаре, по боковой стенке капота, как будто это поможет ее реанимировать. Он снова обошел автомобиль, бросил сигарету на землю и затоптал ногой. В воздухе чувствовался влажный холодок. Он залез рукой в открытое окно и переключил ручку на дальний свет.
– Наверное, лампочка, – сказал Рами.
Бассам протянул руку через руль, провернул ключ в замке зажигания, потом сел на сидение, поставил ногу на тормоз и снова завел двигатель в призрачной надежде, что фара каким-то образом оживет.
– Можно ее здесь оставить, – сказал Рами. – Поехали со мной. Можем забрать завтра утром. У меня есть еще один шлем.
Бассам цыкнул и выдавил полуулыбку. Знакомый жест бессилия: они могут путешествовать вместе по миру где угодно, но только не эти несколько километров.
– Мне нужно домой.
Они обернулись на погасшую фару.
– Ну, по крайней мере, – сказал Рами, – она с пассажирской стороны.
Мужчины расстались на пике монастырской дороги, Рами три раза кратко наступил на педаль тормоза, воспользовавшись собственной азбукой Морзе.
В темноте маленьким и преданным огоньком горела фара Бассама.
А потом начинается ночной маршрут домой: из монастыря через Бейт-Джалу, через Вифлеем, с горы в Бейт-Сахур, из города по дороге к Вади-аль-Нар, долине огня, к контрольному-пропускному пункту «Контейнер». Въезд разрешен только держателям палестинских идентификационных карт, сидящим в машинах с палестинскими номерами. Нырок в долину с восьмисот метров над уровнем моря до четырехсот метров ниже уровня моря.
Падение больше чем на километр, ниже, ниже, ниже, над потрясающим пейзажем.
Спуск подобен жадному глотку воздуха.
Шины неслышно отмеряют метры дороги, когда он проезжает по серпантиновым поворотам Вифлеема: Университетская улица, Новая улица, улица Махмуда Аббаса. Он запомнил все лежачие полицейские. Даже в темноте, с одной фарой, он знает, где и когда нажимать на тормоза.
Свежеприготовленный фалафель и морская соль, оливковое масло первого отжима, хумус, салат ромэн, помидоры, огурцы, чеснок, йогурт, гранат, петрушка, мята, мафтул, а также бобы, веточки розмарина и несколько видов сыра, стаканы с водой и кусочками лимона – все было выложено на деревянном столе.
Согласно израильской и арабской традициям –
Вот это, – подумал Бассам, – настоящая Палестина.
Пока нет никаких новостей, сказал южноамериканский монах о строительстве Стены через долину. Планы есть, но они пока не выполнены. На это было пару причин, сказал он: во-первых, оптика, во-вторых, политика, в-третьих, военные конечно же, но давайте пока не будем об этом, сказал он, пройдемте, давайте разломим хлеб, пока у нас есть время.
End the Preoccupation.
Монахи делали вино в кедровых бочках. Дубовые клепки вырезались из брусьев по направлению волокон. Бруски шлифовали, а потом разрезали под углом, на середине – широкий брус, на концах – узкий. Монахи использовали больше клепок, чем простые бондари: всего тридцать три, по одной на каждый год жизни Иисуса. Они помещали клепки внутрь замкнутого металлического кольца в форме цветка –
Они стягивались клещами, потом монахи коптили бочку при помощи зажженной соломы и листьев и слегка обжигали изнутри.
Чтобы сделать ее водостойкой, между клепками вставлялись тонкие соломинки. Монахи шлифовали бочку, сверлили в центре отверстие и делали крышки и донья. Сверху выжигался Кремизанский вензель.
Когда вино было разлито по бочкам и запечатано, происходило благословение. Выдерживали монахи вино до пяти лет. Потом бочки грузились на телеги, запряженные ослом, и увозились в Вифлеем. Продавались они в основном святым местам, включая базилику Рождества Христова, где, согласно преданию, родился Иисус.
