Десятая годовщина гибели Смадар.
Восьмая годовщина присоединения Рами к «Родительскому кругу».
Древние греки использовали солнечные часы, чтобы определять время в течение дня, и клепсидры, или водяные часы, чтобы определять время ночью.
На дне каменных чаш делали специальные отверстия так, чтобы вода стекала по ним в сосуд внутри. Капля за каплей сосуд наполнялся, отмечая таким образом количество прошедшего времени.
Чтобы гарантировать отсутствие каких-либо протечек или испарений, необходимо было постоянно поддерживать соответствующий напор воды и должным образом ухаживать за прибором.
Рами и его сын Элик выбежали в сектор неотложной помощи. Красно-синяя сирена все еще крутилась. Они слышали голоса по радио. Фельдшеры торопились вытащить носилки из «скорой помощи».
– Уйдите с дороги, – попросил один из медиков.
Они сделали шаг назад и пропустили носилки.
Рами видел, как Бассам сошел с кареты «скорой помощи». Сперва правая нога. Он был бледен и отстранен. Рами дотронулся до его локтя и помог ему сойти.
– Где Сальва? – спросил он.
Рами навсегда запомнил, как Бассам ступил сначала правой ногой: будто это часть ритуала, вхождение в святое место.
Рами привели в ступор три женщины-пограничницы, которые шли по коридору больницы, мимо палаты, где без сознания лежала Абир. Не было никакой очевидной причины, по которой там могли оказаться пограничники, но они шагали – в полной униформе и с перекинутыми через плечи винтовками. Они были того же возраста, в котором могла быть Смадар, если бы осталась жива, среднего роста, с узкими плечами и хвостами на головах.
Абир несли по улицам Анаты, распростертую на носилках. Наполовину застеленную флагом. У изголовья положили венок из розовых гвоздик. Ее несли на уровне плеч, передавая от мужчины к мужчине, от мужчины к юноше, от юноши к юноше. На балконах развевались черные флаги. Сигналили машины. Бассам шел бок о бок со своими братьями, своими сыновьями, своими коллегами. Улицы стали уже. Плакальщицы стояли на коленях, поднимались и опускались, касаясь головами асфальта. Мальчики вскарабкались на фонарные столбы. Вой стал громче. Толпа вела его вперед. В кармане куртки Бассам нащупал браслет с конфетами, твердые круглые бусины, насаженные на нить.
Когда мусульмане несут гроб, то даже посреди густой толпы пытаются держать голову в сторону Мекки.
В автобусе было шумно. Бассам ехал один. Он опер голову об окно. Он запомнил географию Мекки еще совсем мальчишкой, парящие минареты, геометрические улицы, отдаленные холмы. Сальва настояла, чтобы он все равно поехал. Хотя бы в один. Слишком дорого было брать всю семью. Она сказала, что когда-нибудь вернется туда вместе с ним.
Над шоссе перед входом в Мекку стояли гигантские зеленые знаки, указывающие водителям, какая дорога для мусульман, а какая нет.
Он вошел в Масджид-аль-Харам, сделал семь кругов вокруг Кабаа, освещенной бледным светом. Вот я и здесь, подумал он. Его ирам был сделан из двух белых неокантованных кусков плотной полотенечной ткани. Он бросил камешки на каменные столбы, сходил в пещеру Хира, посмотрел издалека на гору Ухуд.
Он тихо сидел в самом конце автобуса. Сошел первый, когда подъехали к остановке: ему хотелось курить.
Дальше по маршруту он заметил ряды контрольно-пропускных пунктов.
Над дорогой висит огромный указатель. Он гласит: проезд только для мусульман. Справа виднеется второй указатель: объезд для немусульман.
Для конференции в Глазго фотографию Абир увеличили до размера полтора метра на метр и повесили над сценой. Когда Бассам закончил выступление, он не смог ее там оставить, поэтому попросил организаторов снять постер. У них не было достаточно большого картонного тубуса, поэтому они скрутили и перевязали его шнурками с обеих сторон.
Бассам привез изображение дочери на поезде в Бредфорд.
На станции он поймал такси. Закрученный постер был такой большой, что ему пришлось открыть окно и опереть другой конец о сидение.
Водяные часы использовались во время судебных заседаний, чтобы измерять длину выступлений адвокатов и речей свидетелей. Тембр капели изменялся с течением времени до тех пор, пока вода не заканчивалась.
В партитуре экспериментальной работы Джона Кейджа «4’33’’», музыкантам было велено оставаться
Кейдж задумал эту композиции в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Он тогда побывал в акустической безэховой камере, спроектированной таким образом, чтобы изолировать человека от любых звуков и оставить в полной тишине, где изучал несколько новых картин своего друга Роберта Раушенберга: огромные белые полотна – только белые – отличающиеся друг от друга отражением света.
Для Кейджа все смешалось – пустота, камера, его мысли о природе звука, – пока он стоял в лифте в Олбани и слушал отрывок из записанной на грампластинку музыки, которая лилась из громкоговорителей.
