Когда он пролистывал паспорт, то задержался на штампе Венгрии. Он никогда не думал о себе, как о человеке, у которого есть корни в какой-либо другой стране, кроме Израиля. На лекциях Рами говорил, что происходит из семьи, которая жила в Иерусалиме семь поколений, а также, что он был выпускником Холокоста. Это странное слово – «выпускник». Он знал, что оно смущало людей, но так оно, наверное, и должно быть, потому что страх все еще жив, и он там останется навсегда, но к этому чувству добавлялось желание двигаться дальше, повзрослеть, что ли, сбросить шкуру старого опыта. Европа – это отдаленный корень, далекий от ветвей. Он не принадлежал ему в полном смысле этого слова.
Он сохранил фотографии, которые поймал на камеру. Загрузил их на жесткий диск и временами заходил в кабинет и просматривал на компьютере.
Бассаму довелось встретиться только с одним из родственников – дедушкой Абу Абдулла, со стороны отца. Он тоже жил в деревне Саир. Он был бухгалтером у одной богатой семьи, которая жила на окраине Хеврона и зарабатывала себе на жизнь, производя сахар из винограда.
Абу Абдулла заполнял книги изысканным почерком, начиная с дней в Оттоманской империи, пройдя через весь период Британского мандата, через все дни египетского и иорданского владения, пока записи резко не прекратились в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.
В конце журнала стояла чернильная клякса. Годы спустя Бассам поймет, что клякса была не столько результатом Шестидневной войны, сколько серьезным заболеванием штамба виноградной лозы, когда листья и рукава усыхают, а урожай уничтожается черной гнилью. Владельцы виноградников продали долю другой палестинской семье, а сами переехали в Швецию, где основали бизнес по импорту хевронского стекла и оливкового масла.
Земля была утеряна и в конце концов приобретена на законных основаниях в девяностых годах семьей поселенцев-либералов из Миннеаполиса, которые построили на участке ряд домиков с красными крышами.
Декстроза – один из основных сахаров, встречающихся в винных сортах винограда. Слово происходит от латинского
Франкенталь рассказал ему, где будет проводиться собрание «Родительского круга»: в сельской школе на севере Иерусалима.
Рами специально приехал пораньше, припарковал мотоцикл в соседнем квартале. Он все еще носил шлем под мышкой. Он оперся спиной о стену с показной беспечностью. Стоял в тени, где его нельзя было заметить. Заказал эспрессо в кафе неподалеку. У него не было под рукой газеты или телефона, в которые можно было бы уставиться. Он медленно перемешивал ложкой кофе, потягивал мелкими глотками. Кофе был горький и насыщенный.
Звучит так банально, так пошло. Весь этот разговор о справедливости, о родстве, о примирении. Почему всем казалось, что он обязательно захочет прийти? Потому что он зять Матти Пеледа? Потому что женат на Нурит? Как это безнадежно наивно. Он скорее присягнет на верность цинизму.
Все внушало подозрения. Франкенталь пришел на шиву. Рами узнал его из газет. На нем был немного помятый пиджак. Они пожали руки. У Франкенталя тихий, вкрадчивый голос, он внимательно подбирал слова, когда выражал соболезнования. Он сказал, что слышал, какой Смадар была красавицей. Он скорбит о ее потере. У того, что случилось, нет адекватной причины. Мы будем рады, если Рами с Нурит захотят прийти на собрание, сказал он.
Рами сразу почувствовал яростное отторжение. Что-то дико навязчивое осталось лежать внизу живота. Он ничего не сказал. Попрощался с Франкенталем у двери.
Он снова с ним повстречался месяцы спустя в книжном магазине на улице Беери. У Рами челюсть свело. Какая наглость. С какой легкостью. Как вы могли так поступить, сказал Рами. Как посмели зайти в мой дом спустя всего пару дней с тех пор, как она умерла? С чего вы взяли, что имеете хоть какое-то право предполагать что-то обо мне?
Он был удивлен, когда Франкенталь кивнул и не отвел от него глаз. У него, подумал Рами, интересный взгляд. Радужка оживленно-небесного оттенка.
– Когда-нибудь все-таки приходите, – сказал Франкенталь. – Мы встречаемся каждую неделю. Можете сзади постоять. Просто понаблюдайте. Вот и все.
Рами пожал плечами, развернулся, но не смог забыть его слова, даже после того, как вышел из книжного магазина. Он не мог отмахнуться от них. Может быть, дело в гневе. Он не знал, как будет чувствовать себя, если придет. Может быть, он появится и выльет на них всю свою желчь. Вот вам, вот все, что у меня есть. Она – ушла. Вы – бесполезны. Ваш круг ничего для меня не значит.
Он расплескал кофе на землю. Тонкая струйка потекла к ногам, а потом пролилась на мостовую.
