А вот глава «У Тихона» в том же романе «Бесы». Николай Ставрогин то ли беседует, то ли исповедуется у старца Тихона и по ходу разговора спрашивает старца: «Однако вы… читали Апокалипсис?» Тот отвечает утвердительно. И Николай далее продолжает: «Помните ли вы: «Ангелу Лаодикийской церкви напиши»?» И далее старец по памяти воспроизводит этот фрагмент из Откровения (глава 3, стихи 14–22). И даже не то удивительно, что монах помнит наизусть текст Апокалипсиса, а то, что Николай Ставрогин, будучи нигилистом и даже превратившись в «беса», очень хорошо ориентируется в Откровении Иоанна Богослова (вопрос насчет ангела Лаодикийской церкви имел непосредственное отношение к теме разговора). Почему-то, перечитывая этот фрагмент романа Достоевского, я вспомнил слова из Нового Завета: «И бесы веруют и трепещут» (Иак.2:19).
В романе «Идиот» есть герой, которого зовут Лебедев Лукьян Тимофеевич. Он очень любит всем напоминать, что он – большой знаток этой книги, «профессор Апокалипсиса»: «Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год. Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут: «мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий»… да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое, и все дары божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад…»
Особенно запоминается его жаркое участие в обсуждении в собрании по поводу «звезды полынь» из Апокалипсиса («Идиот», часть 3 глава IV). Разговор начинает Ипполит: «Лебедев! Солнце ведь источник жизни? Что значат «источники жизни» в Апокалипсисе? Вы слыхали о «звезде Полынь», князь?» И дальше Лебедев начинает свое «толкование» (пересказывать его не буду).
Фигура Лебедева выглядит гротескно, а «толкование» Лукьяна Тимофеевича, мягко говоря, небезупречно. Но то, что тема Апокалипсиса оказалась в центре внимания общества, показывает, что в те времена (60-е годы XIX века) вопросами «конца света» образованные граждане очень даже интересовались. Фактически интеллигенция, удовлетворяя свое любопытство и мелкое тщеславие, тему эсхатологии «заболтала». Спустя некоторое время, в начале XX века, появятся писатели типа Дмитрия Мережковского или Бориса Савинкова (по совместительству эсера-террориста), которые будут упражняться в темах Апокалипсиса, антихриста и «конца света», лишь приближая катастрофу революции.
Кстати, в том самом собрании с участием Лебедева некоторые восприняли рассуждения «профессора Апокалипсиса» со скепсисом. Что-то было в Лебедеве шутовское, и слушателям было забавно и совсем не страшно. В противовес Лебедеву генерал Епанчин вспоминает другого толкователя Апокалипсиса: «Я видел настоящего толкователя Апокалипсиса, – говорил генерал в другом углу, другим слушателям и, между прочим, Птицыну, которого ухватил за пуговицу, – покойного Григория Семеновича Бурмистрова: тот, так сказать, прожигал сердца. И во-первых, надевал очки, развертывал большую старинную книгу в черном кожаном переплете, ну, и при этом седая борода, две медали за пожертвования. Начинал сурово и строго, пред ним склонялись генералы, а дамы в обморок падали, ну – а этот заключает закуской! Ни на что не похоже!»
<p>Эсхатология Достоевского в широком смысле</p>Эсхатология Достоевского в широком смысле – как трагические судьбы человечества и России – имела некоторых предшественников в русской и зарубежной литературе. И это даже не Гоголь, а М.Ю. Лермонтов. Вот одно из наиболее ярких эсхатологических предсказаний будущего России, принадлежащее перу поэта[112]:
Настанет год, России черный год,Когда царей корона упадет;Забудет чернь к ним прежнюю любовь,И пища многих будет смерть и кровь;Когда детей, когда невинных женНизвергнутый не защитит закон;Когда чума от смрадных, мертвых телНачнет бродить среди печальных сел,Чтобы платком из хижин вызывать,И станет глад сей бедный край терзать;И зарево окрасит волны рек:В тот день явится мощный человек,И ты его узнаешь – и поймешь,Зачем в руке его булатный нож:И горе для тебя! – твой плач, твой стонЕму тогда покажется смешон;И будет все ужасно, мрачно в нем,Как плащ его с возвышенным челом.
