Да, именно такое легкомысленное восприятие антихриста было очень характерно для богемной публики Серебряного века. Кстати, само название «Серебряный век» означало претензию на то, что после «золотого века» прошлого творческая интеллигенция сумеет вернуть прошлое, конечно, в неполном объеме, а лишь частично. Вместо золота будет серебро, что лучше «варварского железа». Некая претензия на ренессанс позднего Средневековья, возвратившего в христианскую Европу вместе с античной культурой язычество. В шизофреническом сознании богемы Серебряного века культурный ренессанс уживался с играми в Апокалипсис.
Константин Исупов пишет: «Апокалипсис Иоанна Богослова становится главным источником авангардной культуры»[98]. На антихриста пошла мода, и богема старалась быть «в тренде». Это было «чудачество», но уже бывшее не личным и даже интимным делом творческой личности, а рассчитанное на широкую аудиторию. Вот, например, Валерий Брюсов свое стихотворение «Брань народов» (1900 год) начинает следующей строфой:
Брань народов не утихнетВплоть до дня, когда придетВласть имеющий, Антихрист,Соблазнять лукавый род.Константин Бальмонт начинает стихотворение «Далеким близким» (1903) такими строками:
Мне нужды ваши рассуждения:«Христос», «Антихрист», «Дьявол», «Бог».А вот строки из пространного стихотворения Андрея Белого «Не тот» (1903):
Пророк с волненьем грозовым сказал: «Антихрист объявился»…И хаос бредом роковым вкруг нас опять зашевелился.Ни в чем себя не ограничивала и поэтесса Зинаида Гиппиус, которая очень любила инфернальные мотивы, за что ее прозвали «Сатанессой», «реальной ведьмой», «декадентской мадонной». Она как-то бросила фразу: «Да, самодержавие – от Антихриста». У Зинаиды Гиппиус дьявол является «божьей тварью», и он достоин сожаленья[99]:
За Дьявола Тебя молю,Господь! И он – Твое созданье.Я Дьявола за то люблю,Что вижу в нем – мое страданье.Борясь и мучаясь, он сетьСвою заботливо сплетает…И не могу я не жалетьТого, кто, как и я, – страдает…Поэты-символисты, а также примыкавшие к ним акмеисты, футуристы, авангардисты, декаденты, интуитивисты и прочие модернисты стали исповедовать чудовищное язычество, коего не было даже в древние времена. Они исповедовали многобожие, поклонение и античным богам, и Христу, и дьяволу, и его слугам, включая антихриста.
У Константина Дмитриевича Бальмонта в стихотворении «Бог и дьявол» (1903) дьявол «уравнивается» с богом:
Я люблю тебя, дьявол, я люблю тебя, бог,Одному мои стоны, и другому – мой вздох,Одному мои крики, а другому – мечты,Но вы оба велики, вы восторг Красоты.Литературно-художественная богема любила щекотать нервы себе и публике, общаясь с инфернальным миром[100]. Это уже было не чудачество и детские игры, это было кощунство! Богема играла с огнем, в котором сама и сгорела! И в этом признавались потом некоторые поэты и писатели, бежавшие из России в эмиграцию. Вот, например, строфа из стихотворения поэта-эмигранта Георгия Раевского:
Мы – те, кто падает и стонет,И те, чье нынче торжество;Мы – тот корабль, который тонет;И тот, кто потопил его.Современный православный публицист Ю. Воробьевский так коротко охарактеризовал этих «творческих» поклонников дьявола и антихриста: «Поэты Серебряного века просто продали Бога за тридцать сребреников»[101]. Кстати, о тридцати сребрениках и Серебряном веке. В статье Марины Цветаевой «Черт», напечатанной в 1935 году в ведущем парижском эмигрантском журнале «Современные записки», при публикации были изъяты следующие строки (впоследствии они были восстановлены исследователями): «Не надо бы – при детях, либо, тогда уж, не надо бы нам, детям серебряного времени, про тридцать сребреников»[102].
<p>Эсхатологические мотивы в русской религиозной философии</p>
