Алый и багряный Ротко в кого-то вдувал мощь, ощущение тепла и света первичной жизни, а для нее мог бы неосознанно вытянуть из прошлого майские восходы с дымовыми шашками и утренними кострами против заморозков или безветренные закаты над чреватыми полями, голые ветви с красными гроздьями ягод, однажды зажегшиеся алыми костерками неподвижно замерших снегирей, предновогодний каток на речке после школы или давний, не заходящий в течение нескольких лет свет первой любви, о чьей силе она могла еще помнить. Он мог бы дать новый ток тому напряжению, которое некогда настолько озаряло ее мир, что был риск и сгинуть в этой лавине света, если б она сама не продолжала закаляться с каждым днем. Но все эти картинки, собранные в течение почти двадцати лет, были вырваны зараз напорами пыльного, предательского ветра. И если тени прошлого порой непрошено возвращались, их почти сразу выдувало прочь тяжелым порывом того, что она, в хоре множества голосов, именовала катастрофой, превратившей не только ее дальнейшую жизнь лишь в свидетельство и последствие.
Городок, где она родилась, где родились ее родители и прадеды, носил злое имя, но для нее он был добродушным и теплым, как хлебный мякиш, мягким, как застиранное фланелевое платьице с выцветшими гусятами, праздничным, как новые войлочные красные башмаки на вате, родным, как кривая на один глаз тряпичная кукла. Совсем маленький, для нее он был полон событий и жизни. Редко даже двухэтажный и почти везде деревянный, для нее он был огромным. С ранящим удивлением, первоклашкой, она осознала, что есть другие города, намного больше, и среди них – один главный, все опутывающий, членистоногий, вокруг которого все вертится и куда все стекается. Но это было сказочно далеко, а их окружали леса с оврагами и непроходимыми чащами, по которым бродили волки и где не было певчих птиц. Реки и пойменные озера перерастали в болота. До горизонта стояли луга с мышиным горошком, сладкой кашкой, едким лютиком и ядовитым зонтичным вехом, разверзались овраги, и вчера еще надежная почва могла вдруг превратиться в оползень.
В этих местах люди издавна были внимательны к природе. Некоторые по самым мелким приметам умели угадывать свою судьбу, напрямую связанную с судьбой посева и урожая, пусть и скудного по сравнению с землями более везучих соседей. Для других же с полями бордового и синего люпина, c переливавшимися через берега реками, с пологими холмами и заросшими старицами, с бескрайностью и простором стихийно сопрягалось нечто высшее, что каждый для себя чувствовал по-своему. Для кого-то именно это безграничное и неясное, зыбкое, бесформенное пространство было пристанищем Бога и, может быть, даже Его особой разновидности – Бога русского. Город, как и река, носил злобное имя, а люди в нем были добрые. Во всяком случае, ей долго так казалось. Как и большинство здешних жителей, ее предки были из старообрядцев, которым лет триста назад позволили расселиться в этом пустующем месте с неблагодатной почвой у границы Империи. Между монастырями, обителями и скитами нарождались слободы и посады, а на деревянных наличниках, свесах кровель, крыльцах, шатрах колодцев диковинными птицами и цветами вилась выпиленная вязь.
Кто-то, глядя на эти угодья, на плывущий по реке ледок во время предзимья, черпая колодезную воду, мог вспомнить и о твердости веры, о неприступности. О старчестве и наставничестве, начетничестве, монастырских книжных собраниях и поясных поклонах. Об унисоне в пении, взаимовыручке в ведении хозяйства, о духовной поддержке. И о том, что все равно ведь до них добирались. Давили, гнобили, прижучивали. Царские чиновники и попы конфисковывали, запрещали, ограничивали и давлением власти затягивали в единоверие. Перед знаменитым тринадцатилетним послаблением остались лишь самые стойкие.
Как и многие дома, Олин имел потайной ход, ведущий прямо в поле, откуда когда-то удирали в лес от печати Антихриста. В общем, градус упрямства и верности собственным идеям у людей этого городка вроде бы был выше среднего, хотя он и притягивал насаждение нового населения контролеров и доносчиков, постепенно растворяющего в себе основное.
Кто-то под влиянием рассказов, а кто-то просто генетической злопамятью все еще горел в далеких пожарах на барских фабриках. В начавшийся индустриальный век непроходимый лес стал быстро расщепляться на спички, поддерживая на достойном уровне промышленный полет и огонек человеческих жизней с почти поголовными вспышками туберкулеза, отравлением фосфорными парами и с лицами, навсегда изуродованными некрозом челюсти.
Зато были свои революционеры-страдальцы, иконописцы, свои резчики по дереву, свои стеклодувы. Народ, бежавший от мучений и дотошного надзора духовно-гражданской власти, оказался невероятно хозяйственным и инициативным. В ответ бедной суглинистой земле и нехватке пахоты народились стеклянные и керамические заводики, артели по производству хомутов и саней, слава о которых пошла по всей стране, а то и дальше. Еще удивительней была красота быта и подозрительное отсутствие пьянства.
